After the end

— Может быть, тебе лучше пойти домой? Прячась в темноте, она наблюдает всю эту сцену, не чувствуя ни холода, ни текущих по щекам слез. Ей не верится, что все это случилось с ней — с веселой девушкой в фиолетовой шапочке, которая, ежась на ветру, обнимая себя руками, сейчас улыбается перебравшему незнакомцу. О, Роуз Тайлер, он сказал тебе, что это будет прекрасный год — какая правда и какая ложь одновременно. Год, который принесет тебе самое большое счастье и самую большую боль. Год, после которого ты уже никогда не будешь прежней. Год, который изменит твою жизнь навсегда и подарит тебе самую удивительную любовь во вселенной. Он сказал тебе это, не зная, каким этот год будет для него самого. Что ты сможешь все изменить для него — дважды. Что для вас двоих это будет год начала и конца, год встречи и год прощания, и новой окончательной встречи — с которой начнется ваше «навсегда». Сейчас. В эту самую минуту. Невыносимо было смотреть — на себя, ту, которая еще ничего не знала, и на него, корчащегося в темноте, который думал, что уже знает все. Невыносимо было дотерпеть до конца этой мучительной прощальной сцены. Дождаться, когда убежит домой она — почти такая же, как осталась там, с Джеки и Питом, с Джоном и их любовью, пусть будут счастливы в своей вечной весне — такие милые и так подходящие друг другу. Невыносимо дождаться — дождаться, дождаться! — когда он выйдет из темноты, шатаясь, побредет к ТАРДИС, слабеющие ноги в кедах нетвердо ступают по снегу, распахнувшиеся полы плаща разлетаются в стороны. Эта вечно уходящая от нее одинокая фигура, всегда со спины, во всех ее снах, кошмарах она всегда видела одно и то же — как он уходит. Она просила, заклинала только — пусть сейчас это будет в самый. Последний. Раз. Невозможно было больше выносить его боль, его одиночество, его тоску и страх, и собственное стоящее в горле комом счастье — прекратить все это немедленно, сейчас. Только выбрать способ — нет, если бы он не умирал, был бы выбор: закрыть ему глаза руками, спросив: «угадай, кто?»; обнять сзади, положив ладони на каждое из бьющихся сердец, и прижаться щекой к его спине; просто молча подойти и взять его за руку, сплетая вместе их пальцы, но сейчас она выбирает первое, простое, то, что вылетает сразу, без раздумий: — Доктор? Он оборачивается. Она видит, как мучительно медленно — секунды, минуты, года, столетия — распахиваются его глаза. Задыхаясь от новых внезапных слез, она ощущает вместе с ним все эти пролетающие за секунды и столетия одновременно чувства — ужаса, боли, неверия, осознания, радости, счастья, затапливающей до краев нежности и рвущейся вперед любви — и летит к нему, протягивая руки, видя, как, не сводя с нее распахнутых глаз, спотыкаясь, он делает первый шаг ей навстречу. И нет ничего важнее сейчас этой единственной точки во времени и пространстве — Солнечная система, Земля, Великобритания, Лондон, Пауэлл Эстейт, первое января две тысячи пятого года — точки, где происходит их окончательная встреча, где рождается их вечность, где они касаются друг друга, чтобы сделать единственно верное для них двоих, занять единственно правильное положение во вселенной для этих двух тел, двух душ и сердец — трех, одно из которых бессмертно, пока любит. Обхватить его шею и сжать руки за ее спиной, прижимая изо всех сил к себе. Уткнуться носом в его плечо и лицом — в ее волосы. Прижаться, замереть так навечно, чувствуя идущий друг к другу ток от щеки к щеке. Закрыть глаза. роуз роуз роуз роуз роуз я успела к тебе доктор Он боится сделать вдох, боится шевельнуться, боится, что это только иллюзия, призрак — сколько раз приходивший к нему! — предсмертный морок, накрывший оттого, что так невыносимо было его желание, последнее желание умирающего — почувствовать ее прикосновение, ощутить ее последнее объятие, ее тепло именно сейчас, после окончательного прощания с ней, сейчас, когда он остался один на один с этим надвигающимся ужасом ухода, с дохнувшей на него ледяной пустотой одиночества. Но ее щека — здесь, у его щеки, такая мокрая, горячая и живая, он, не веря, страшась и замирая, осторожно поворачивает голову, касаясь губами ее зажмуренных век, чувствует вкус слез, таких ее, настоящих, чуть горьких от размазавшейся туши, трепетание ее мокрых ресниц, бьющихся, как пойманная бабочка, у его щеки, он вдыхает ее запах, касается пальцами ее волос, сквозь свое неверие и страх он ощущает все сильнее, ярче — и ее счастливые всхлипы, и ее колотящееся сердце, и отчаянно сжавшиеся руки, не желающие его отпускать — никогда больше, никогда, ни за что. Он так же отчаянно прижимает ее к себе, боясь только одного: что слабеющее тело не даст делать это вечно, что у него уже не хватает сил передать ей этим объятием всю свою жажду, всю тоску по ней и все переполняющее его сейчас счастье — держать ее так, вот здесь, возле своих сердец, которые без нее не могут биться в полную силу. ты правда пришла ко мне роуз я просто подумала что кто-то должен сделать тебе чай с нужным количеством танинов и сразу сообщить стал ли ты рыжим роуз я пришла к тебе потому что не могу по-другому ты простишь меня когда-нибудь я тоже тогда повернулась не в ту сторону как же он без тебя там один я подарила ему другую роуз в каждой вселенной должны быть свои доктор и роуз верно каждой вселенной необходима моя роуз это верно Накатившая слабость бьет его под дых, и он рушится на Роуз, падая на колени, увлекая ее за собой в снег. Но она удерживается на ногах, тут же подхватывает его, помогает ему подняться, поддерживая двумя руками, ведет к ТАРДИС. я полон радиации это опасно для тебя я не болею и не старею и не умру пока люблю тебя это то что называется чудом ты знаешь теперь я могу провести вечность с тобой если ты хочешь если только ты хочешь после всего ты такой идиот иногда Отдаться ее нежным, родным, любимым рукам. Упасть на них всей тяжестью — и этого стремительно слабеющего тела, и измученной души, и страха перед неизбежным, и отчаянья от неотвратимости ухода. Упасть всей своей виной, всем одиночеством, всей болью, всей необъятной нежностью к ней, всей своей неподъемной даже для самого себя любовью. Упасть, не думая, ничего уже не боясь, зная, что она примет его целиком. Всего, всякого, любого примет, возьмет в свои нежные объятия, обхватит своими трепетными руками. Его девочка, его сокровище, его чудесный драгоценный цветок — его Роуз, которую он все время безуспешно пытался защитить и спасти — в первую очередь от самого себя и которая спасала его столько раз — от него самого же. Упрямо пообещавшая ему свое «всегда», раздвинувшая своими хрупкими руками целые миры, перешагнувшая через все законы мироздания, вышедшая за край, за пределы любого понимания, она всегда стремилась только к нему — к одинокой точке во вселенной — отовсюду, где бы сама ни оказалась. Он знал, что не заслуживает ее, не заслуживал ее никогда, он пытался все время отказаться, спрятаться, сбежать, закрыться от нее, он знал, что за все, что он совершил в своей жизни, ему придется однажды ответить, придется платить долго и больно, и больше всего боялся, что если она будет так близко, то расплата коснется и ее, что по всем существующим законам отмщения и воздаяния судьба отберет, покалечит, уничтожит именно ее — самое драгоценное, что у него было. Он расстался с ней добровольно, он принес эту жертву сам, защищая ее и себя от лишней боли, он рассчитал все точно, он ведь всегда знал, что такие подарки ему просто не положены, что этого просто не может быть — чтобы его Роуз была с ним вечно. Но она так упорно, так отчаянно хотела быть с ним, быть с ним всегда и несмотря ни на что, она любила его так сильно, что где-то там засбоили и вышли из строя все эти неумолимые механизмы судьбы, все эти непреложные законы воздаяния оказались переписаны, рассыпались в прах все списки его грехов, где-то там он был вдруг амнистирован и прощен — за нее, из-за нее, ради нее, и он понял теперь совершенно простую вещь — невозможно. Невозможно сопротивляться любви. Втекающей всюду, как вода, прорастающей через все преграды, как росток сквозь камни, охватывающей собой все вокруг, как свет. Можно только принимать ее — благодарно, просто, не раздумывая, потому что это всегда незаслуженно, это всегда дается просто так, не за что-то, без всякой логики, без всяких причин, и теперь, сейчас он хотел одного — просто уступить этому незаслуженному счастью, просто сдаться своей Роуз. Ее любви, ее теплу, ее объятьям, ее желанию подарить ему себя. Просто сдаться, просто не думать сейчас ни о чем, и пусть она вот так вот обнимает его и ведет домой, в ТАРДИС. я изменюсь роуз я знаю я не хочу уходить ты не уйдешь я теперь с тобой и это же всего лишь лицо но мне нравилось это лицо и тебе тоже я знаю да мне нравилось это лицо это правда к тому же у тебя были чудесные волосы и все-таки я был не рыжим зато теперь имеешь шансы им стать вдруг я не буду тебе нравиться больше я уже говорила какой ты идиот иногда если ты будешь это повторять новый-новый доктор точно выйдет каким-нибудь идиотом Они наконец прислоняются к синей двери, переводя дух, и смотрят друг на друга — бесконечно долго.  — На ней можно облететь всю Вселенную, — вдруг говорит Доктор. — Совершенно бесплатно. Что скажешь? Роуз на мгновение замирает и слегка приподнимает брови. — Кстати, я говорил, что она может путешествовать и во времени тоже? Они вдруг оба прыскают от смеха, и Роуз наконец открывает дверь своим ключом. Эту родную синюю дверь, которая радуется прикосновению ее руки. Дверь ее дома. Их общего дома. Наконец Доктор и Роуз вернулись домой. Она помогает ему снять плащ, он бросает его на коралл, добирается до консоли и запускает ТАРДИС. — Начинается, Роуз, — говорит он тихо, глядя на свою руку, по которой пробегают золотые всполохи. Она подходит и обнимает его. — Я здесь, с тобой, — она смотрит ему в глаза. — Я все помню: если что, переодеть в пижаму, дать выспаться, потом чай. Он вдруг улыбается ей своей самой широкой улыбкой: — А потом мы отправимся в Барселону, Роуз! Планету, а не город. И это будет наша традиция после каждой ре… — он сгибается, задыхаясь, с трудом поднимается снова и отходит в сторону. — Я хочу сказать тебе, — у него уже меняется голос, и Роуз смотрит на его лицо, охваченное золотым свечением, — я хочу, чтобы это были мои последние слова в этом теле. Роуз Тайлер… Золотой огонь взрывает его изнутри. Она смотрит на его запрокинутую голову, раскинутые руки, на месте которых теперь ревущее неземное пламя. я знаю конечно и так знаю тебе не нужно говорить но теперь у тебя есть все время и пространство чтобы сказать мне это если ты когда-нибудь захочешь и если все-таки это должно быть сказано Она смотрит и ждет, ждет, понимая, что все должно измениться и что не изменится ничего. Его руки все так же прижмут ее к себе, а ее руки так же его обнимут. Он будет смотреть на нее так, как может смотреть только он, а она будет улыбаться ему той улыбкой, которую он так любит. Они снова побегут, не останавливаясь, через время и пространство, и когда он возьмет ее за руку, ее ладонь так правильно ляжет в его ладонь — любую, какой бы она ни оказалась. Так будет всегда, пусть даже никогда нельзя говорить «всегда». Она теперь прекрасно знает, как рушатся все эти «никогда», «нельзя» и «невозможно». Не так уж легко, конечно, но — любая, даже ничтожно малая степень вероятности всего лишь стремится к нулю, а не равна ему. Эта вероятность, вероятность чуда существует в мире несмотря ни на что, и поэтому она совершенно спокойна — что бы ни случилось — во всех временах и наклонениях, во всех «бы» и «может быть», в прошлом, будущем и настоящем, в каждой временной линии, в любых искривлениях пространства, в пустоте, в отсутствии материи, во всем, что даже не имеет названия ни на одном языке вселенной, и в том, что вообще не подвластно мысли, везде, всюду, всегда, даже после конца вечности они все равно будут — ее Доктор и его Роуз. Вместе, в ТАРДИС, как и должно быть.