After the end

Он ушел. А еще перед уходом был счастлив. И его невыносимая тоска по ней вдруг исчезла, как наваждение: Роуз Тайлер наконец пришла к нему. Проваливаясь в собственную черноту, он это почувствовал тоже — его счастье и свое неожиданное облегчение, как будто кто-то снял с него невыносимое бремя, разжал сковывающие его цепи и выпустил на свободу. Больше он не нужен. Больше он не обязан — играть чужую роль, заменять, помогать, беречь. Больше нет нужды быть проводником любви того, и эта чужая любовь вдруг покинула его, оставив ему только странную невосполнимую пустоту. В нем словно лопнула какая-то натянутая до предела пружина, нить, державшая его в этой невыносимой гравитации, оборвалась, и он, потеряв свою мучительную орбиту, теперь стремительно улетал куда-то в открытый космос. Как он оказался в своей постели — он почти не помнил. Смутно вспоминалось, как звонил Питу, когда донес Роуз до рыбацкого дома, как кто-то приехал и вез их потом в машине, где он постоянно отключался, как дошел до квартиры — или его кто-то довел? Потом ему стало совсем плохо. Видимо, сказалось все сразу — и уход того, и ночь в сыром холодном доме, и метания в мокрых кедах под дождем и ледяным ветром в поисках Роуз. Человеческое тело знобило, потом бросало в жар, потом снова в холод. Голова то взрывалась ярким светом, то полностью погружалась в черноту. В те моменты, когда становилось легче, он вяло думал — можно же еще начать какую-то другую жизнь. Хотя бы попробовать. Например, все-таки вырастить ТАРДИС и улететь отсюда навсегда. Но потом его снова накрывала тьма, и тогда он понимал, что избавление придет в виде смерти. Зачем ему жить — теперь, когда в его жизни больше не было необходимости. Миссия выполнена. Или провалена? В любом случае впереди долгожданный конец — к счастью, у бестолковой одноразовой копии может быть конец без всяких регенераций. И, наверное, стоит сдаться этому концу, когда в борьбе за жизнь нет совершенно никакого смысла. Какой смысл может быть у того, кто обречен на вечное одиночество? Кто не нужен никому, ни одной душе во всей Вселенной? У кого нет ни семьи, ни друзей, ни собственного прошлого — ничего, кроме призрака чужой любви? Эта чужая любовь была его сутью, эта одержимость, эта невыносимая гравитация была мучительной, но, по крайней мере, определяла его существование. А теперь, когда от него осталась только пустая, ни к чему не привязанная оболочка, его, Джона Смита, маленькую планету без орбиты, неумолимо тянула к себе страшная, вечная и незыблемая сила, подстерегающая всех, кто потерял цель и смысл, — смерть. Она единственная звала и ждала его, она распахнула ему свои ледяные объятия, и он понял, что уже идет ей навстречу. Под утро кто-то пришел, присел к нему на кровать — он увидел золотые волосы, почувствовал, как прохладные пальцы коснулись его лица. Конечно, она — как обычно, в предрассветном сне. Ее призрак — кто бы сомневался — пришел попрощаться. Я умираю, Роуз Тайлер. — Ничего ты не умираешь, — ответил вдруг призрак. — Удивительно, как мужчины любят драматизировать свои болячки. Немного переохладился, понервничал и простудился — вполне себе человеческая хворь. Ну, может, с некоторыми поправками на твои таймлордовские мозги. На, выпей лучше это. Он приподнялся, выпил, что она ему дала — что-то в меру кислое, но освежающее, от чего ему мгновенно стало легче. Откинулся снова на подушку, ужасно боясь, что призрак сейчас уйдет и оставит его в темноте и одиночестве дожидаться смерти. Но призрак не уходил, а взял у него пустую чашку и отставил в сторону. — Почему ты тут, Роуз? — спросил он тихо. — Злой Волк ушел к нему, оставив меня тебе, — ответила она и пригладила ему волосы. — Другую Роуз для другого Доктора. Чтобы они были вместе и в этой Вселенной. Спи. Он не стал ничего больше спрашивать и выяснять — не мог, не было сил, единственное, чего он хотел — совершенно бессмысленно и отчаянно — чтобы она не уходила. Поэтому просто обнял ее одной рукой, притянул к себе — конечно, сейчас она растает, исчезнет… Она оказалась неожиданно теплой для призрака и почему-то не исчезала. — Ты не уходишь? — спросил он недоуменно. — Не ухожу. Подвинься, — она слегка подтолкнула его вглубь кровати, легла рядом, тоже обняла его и, поерзав щекой, устроилась поудобнее у него на груди. — И засыпай. Чтобы вылечиться, нужно спать. Впрочем, ты и сам это прекрасно знаешь. Он счастливо вздохнул, прижав ее к себе покрепче, не желая больше ни о чем думать, чувствуя только, как постепенно его заполняет какое-то теплое, упоительное блаженство. Если это был сон, то он больше не хотел просыпаться. Но все-таки проснулся. И неожиданно почувствовал себя очень здоровым. Ее, конечно, рядом не было. Понятно, что приснилась. Но какой же чудесный был сон. Он встал с кровати – нет, голова еще кружилась, и ноги еле держали — пошел на кухню. Так сильно хотелось пить. И вздрогнул. Она спала тут — уютно свернувшись калачиком на кухонном диване, закутавшись в плед. Совсем не похожая на призрак — розовые щеки, чуть приоткрытые губы, и так мирно, спокойно дышит. Ему ужасно хотелось дотронуться до нее, чтобы поверить, что она действительно настоящая. Не удержавшись, он наклонился и осторожно отвел от ее щеки золотую прядь волос. Такую мягкую… Она тут же открыла глаза, посмотрела на него и села, окончательно рассеивая все его сомнения в реальности происходящего. — Ты зачем встал? Иди в постель, — велела она сонно, встряхивая головой и потягиваясь. — Тебе пока еще надо лежать. Я сейчас принесу лекарство. Потом посмотрела на часы:  — Между прочим, ты проспал почти сутки. Но он не послушался, он сначала отправился в ванную и побрился. Почему-то ужасно не хотелось, чтобы она видела его таким заросшим, с торчащей во все стороны щетиной. Дальше все стало совсем сложно. Он все время ждал, что сейчас она уйдет. Только вот даст ему лекарство и уйдет. Еще раз принесет ему поесть и уйдет. Нальет чаю в последний раз и уйдет. Ладно, может быть, все-таки окончательно выходит его и уйдет, вполне вероятно, что она его пожалела и не захотела бросить одного, больного, без помощи и поддержки. Но вот он почти выздоровел, а она и не думала никуда уходить. Она почему-то так прочно обосновалась тут, в его квартире — эта «другая Роуз». Такая близкая, теплая и живая — она вызывала в нем какое-то очень волнующее и противоречивое чувство: смесь одновременно нестерпимого желания быть как можно ближе к ней, страха этой близости и досады на самого себя, за то, что его так к ней тянет. К тому же он отчего-то сердился и на нее — за то, что она ведет себя так просто, так естественно и совсем не хочет держаться на расстоянии — и в то же время замирал от радости всякий раз, как только она оказывалась рядом. А рядом она оказывалась постоянно, как будто специально дразнила. Он сидел на полу в спальне и разбирал детали в большом ящике, который еще давно притащил из Торчвуда, собираясь конструировать звуковую отвертку — свой собственный вариант. Роуз вошла без стука. Она тут вообще ходила, как у себя дома. И это – как, впрочем, все, что было связано с ней, — вызывало у него какое-то легкое досадное волнение и вместе с тем огромное удовольствие. — Привет. — Привет, — он поднял голову, быстро взглянул на нее и тут же снова уткнулся в ящик. Черт. Какая она все-таки красивая. Она прошлась по комнате, с любопытством рассматривая развешанные на стене рисунки — везде она, везде ее лицо. — А ты хорошо рисуешь. Он промолчал, усмехнувшись про себя — лучше тебе не знать, как я это рисовал. Она остановилась возле кровати. И хихикнула. — Так вот, значит, какой ты меня представляешь. Он снова поднял голову — она внимательно разглядывала тот самый рисунок, который он как-то создал в пьяном отчаянии — Роуз, лежащую в его постели, обнаженную и очень чувственную. Он тут же вскочил и сорвал рисунок со стены, чувствуя, что краснеет. — Вообще-то мне не нужно ничего представлять, я тебя такой видел, знаешь ли, — ответил он резко и насмешливо, глядя на нее сверху вниз. — И даже трогал. Ему показалось, что Роуз тоже порозовела. — Так ты это нарисовал уже… после? — Какая тебе разница, а? Снова вернулся к своему ящику. Она тихо выскользнула за дверь. Он сел на пол, взявшись за голову обеими руками, в отчаянии взъерошил волосы. Идиот! Ну почему, ну зачем он ей нагрубил? В общем-то, он знал, почему. Потому что еле сдерживался, потому что все время хотел стиснуть ее, прижать к себе и больше никогда не отпускать. Поднять к себе ее лицо, раскрыть губами ее губы и целовать, целовать, целовать, пока вволю не напьется ее теплом и светом. Потому что если та Роуз Тайлер была далекой, чужой и наполняла его ледяной тоской, то эта вдруг оказалась такой родной и близкой. Ту в его голове любил он, а эту… к этой он чувствовал что-то свое — очень горячее и нежное — словно через призрак любви того проросла и набирала силу его собственная любовь — к этой Роуз Тайлер, живой и теплой, которую он теперь постепенно узнавал – сам, и в которую стремительно и безнадежно влюблялся все сильнее и сильнее. С ней не было больше никакого невыносимого «почти», никакой неодолимой стены, никакой обреченности, с ней все было очень просто и вместе с тем волнительно и неопределенно. И это его пугало. «Другая Роуз для другого Доктора». Для него? Она? Он все равно не мог в это поверить. Может быть, все-таки это приснилось. И вот теперь он так по-идиотски нагрубил ей из-за собственного смущения, а она, конечно, обиделась. Надо как-то извиниться… И как? Просто полный кретин! Потом он вдруг перепугался — а если она вообще сейчас уйдет? Вскочил, готовый бежать за ней. Дверь снова распахнулась, и Роуз заглянула в комнату, как ни в чем не бывало: — Чай готов. Будешь? Он кивнул и улыбнулся ей — глупо и благодарно. Но она, кажется, не видела — уже убежала обратно на кухню. А еще ему теперь снились сны, в которых она не исчезала от его прикосновений. И проснувшись, он долго лежал, смущенно улыбаясь, глядя в потолок. Спала она по-прежнему на кухонном диване. Конечно, ей там было неудобно, и он все время хотел предложить ей свою кровать, но не знал, как это сделать. Все заготовленные фразы казались ему двусмысленными и при попытке их озвучить застревали в горле. Само предложение спать в его постели определенно звучало бы двусмысленно. У него вообще с ней все как-то выходило двусмысленно и неловко. Он лежал без сна, прислушиваясь к звукам на кухне. Вроде бы спит. В этой своей пижаме с овцами. Он улыбнулся, вспомнив, как она обычно сидела по утрам в этой забавной пижаме, ела печенье и смотрела телик — какую-то любимую передачу своей мамы. А он сидел рядом и возился с отверткой, отвечая время от времени на ее любопытные расспросы. И еще она наливала ему чай… На кухне вдруг раздался страшный грохот, и он подскочил в постели. Через секунду оказался там. Упала? Убилась? Она, вся разметавшись, спала на диване — целая и невредимая. На полу валялся перевернутый стул, который, она, видимо, сбила во сне, и разлетевшийся на части пульт от телевизора. Он быстро собрал пульт, поставил на место стул, потом наклонился к ней. Искушение было невероятно велико. Когда она спала, ему не так страшно было ее трогать. И ей же тут очень неудобно, да? Он осторожно взял ее на руки и понес в комнату. Ему хотелось идти как можно медленнее, но осознание того факта, что он сейчас несет Роуз Тайлер на руках в собственную постель, определенно могло привести к катастрофе, поэтому он поспешно принялся извлекать в уме квадратные корни из пятизначных чисел. Аккуратно положив ее на кровать, он замер, любуясь ею, подавляя желание убрать с ее лица волосы, погладить ее щеку и… Она вдруг завозилась и приоткрыла глаза. Он тут же отпрянул, но подняться не успел — две руки мягко обхватили его шею. — Ты куда? — спросила она сонно. — На кухню, — пробормотал он, стараясь вспомнить, как дышать. — Спать. — Ты там не поместишься, ты слишком длинный. Не уходи, тут хватит места. — Роуз… — Я уже спала здесь с тобой и ничего ужасного не случилось. Словно не желая больше слушать никаких возражений (как будто он хотел возражать!), она притянула его сильнее, так что он неловко упал на нее и моментально задохнулся, почувствовав ее мягкую грудь под пижамой, прижавшуюся к его груди. Он заставил себя отодвинуться и лег рядом, улыбаясь идиотской улыбкой, представляя сразу все «ужасное», что могло бы случиться. Он так сильно хотел, чтобы оно случилось. И оно случилось. Прямо на следующий день.       Ей зачем-то понадобилось полезть в шкаф. Хорошо, что он вовремя успел. Одного стула ей было недостаточно, она водрузила на него неровную стопку книг, и теперь, балансируя на всей этой конструкции на цыпочках, тянулась к самой верхней полке стенного шкафа, который заканчивался под потолком. Конечно, все эти книги поехали под ней, она потеряла равновесие, неловко хватаясь за шкаф, падая в сторону, головой прямо на острый выступ стены. Траекторию ее полета его мозг высчитал за пару миллисекунд. — Роуз! Он испугался так, что просто забыл, как дышать. Подхватил ее в последний момент. Поставил на пол, развернул, прижал к себе изо всех сил, гладил по волосам, чувствуя, как постепенно унимается сердцебиение, уходит дрожь в ногах. Она смотрела на него с этой своей улыбкой — кончик языка между зубами. Приподняла в удивлении брови: — Ты чего? — Ты чуть не убилась! Зачем ты полезла туда? — Но мне было нужно… — Меня попросить не могла? Она вдруг обняла его за шею и, привстав на цыпочки, потерлась носом о его нос. — Ну, ты же меня поймал? Не сердись. А потом легко поцеловала — в краешек рта. И он не выдержал. От пережитого страха за нее, от этой ее нежности и волшебного прикосновения ее губ, от милого плена ее рук и от того, что она была так близко, тут, вся в его руках — такая упоительная, теплая, обожаемая Роуз, он разом растерял весь свой контроль. Он прижал ее к себе сильнее и поцеловал — нежно и неловко, потом, мгновенно поддавшись сладкому безумию — еще раз, уже смелее, глубже, и почувствовал, как она отвечает — жарко и увлеченно, крепче обнимая его, притягивая к себе, путаясь пальцами в его волосах. Воспоминание ударило его так, что прошибло с ног до головы, словно током, он опомнился — и отпрянул от нее. Успел только заметить, как растерянно и потрясенно она смотрит. И ушел.       Он стоял молча, сунув руки в карманы, бессмысленно глядя в окно. Как можно быть таким идиотом. Зачем он это сделал, зачем — он же и так слишком хорошо знает цену поцелуям Роуз Тайлер. Как она подошла и встала рядом, он не заметил. Только почувствовал, как она осторожно потянула его правую руку из кармана, вытащила, взяла в свою, переплела вместе их пальцы. Ему нестерпимо хотелось немедленно обнять ее, но он знал, что так будет только больнее. — Извини, — пробормотал он, не глядя на нее. — Я просто… просто не хочу, чтобы это было так. — Как? — спросила она. — Чтобы ты целовала меня как… его. Может быть, я мог бы так раньше, тогда…, а сейчас… теперь, с тобой — уже нет. Она прижалась щекой к его плечу, вздохнула. — Я уже объясняла тебе, что той ночью в Бухте Злого Волка… — Я помню. — Поэтому я не целовала тебя «как его». Я целовала тебя как тебя. Но больше не буду, если ты так хочешь. Точнее не хочешь. — Нет, Роуз, нет, я не хочу… то есть, я хочу… я… Господи, какой же он идиот! В отчаянии он развернулся к ней. — Я просто не понимаю, почему тогда ты это делаешь! — выпалил он наконец. Она и правда посмотрела на него, как на идиота: — Потому что мне это нравится. — Нравится? Тебе? — А тебе нет? Он так и не понял, как это случилось. Как она снова оказалась в его руках, как он пристроил ее куда-то на подоконник, чтобы удобнее было целовать, и как они целовались до головокружения; каким образом оказались потом в постели, как в четыре руки сражались с заевшей молнией и спасали друг друга от тесных джинсов, что вообще и как происходило в этой быстрой, бестолковой и горячей путанице шепота, ругательств, смешков и вздохов. Как вдруг рассыпались по подушке золотые волосы, как две нежные руки обняли его шею, и давний мучительный сон стал вдруг блаженной явью. Как он не находил сил оторваться от этих губ, как тонул в этих распахнутых счастливых глазах, как не мог поверить, что вся она и в правду для него и больше ни для кого другого. Как сначала боялся сделать что-то не так и бестолково пытался быть осторожным, несмотря на все ее нетерпеливые требования и собственное острое рвущееся желание, как сдался, покоренный ею, как обрушился в нее, неспособный сопротивляться этим невыносимо желанным рукам и губам, всей этой затапливающей до краев нежности, как упивался всем, что она давала ему так щедро, так откровенно, так до конца, как она поила его своей любовью — до изнеможения и блаженной опустошенности и в душе, и в теле. Он очнулся, только когда понял вдруг, что они лежат, мокрые и счастливые, с трудом переводя дыхание, бессмысленно уставившись в потолок. Потом он притянул ее к себе — уже ничего не боясь, уже зная — теперь она точно вся для него. Вся его. Его Роуз. — Ты очень опасный, — сказала она, обнимая его и поудобнее устраиваясь у него на груди. — Очень, да. — Но я этим займусь. — Можешь начинать прямо сейчас. А для удобства, может быть, выйдешь за меня замуж? — Мне надо подумать. — Роуз? — И только если ты сменишь фамилию. Я ни за что не выйду замуж за Смита. — Ноубл тебя устроит? — Ну… мне надо еще подумать. — Роуз Тайлер, лучше не выводи меня из себя. — Опять устроишь геноцид? — Не веришь? Тебе еще раз показать, какой я опасный? — Чуть попозже, — она поцеловала его, заставив счастливо вздохнуть. — Сейчас немножко отдохнем от опасностей… К тому же нам надо навестить маму. — Роуз… — Это человеческая семейная жизнь, — она вздохнула. — Ничего не поделаешь.

***

      Джеки Тайлер выглянула в окно, потом посмотрела на часы, потом на пирог, который остывал на столе, дожидаясь своего часа. Все были в сборе, только Пит опаздывал, хотя обещал быть еще полчаса назад. Прислушалась, не проснулся ли Тони. Вроде бы спит, и это хорошо. Значит, у нее есть заслуженная минутка отдыха. Она сняла фартук и удовлетворенно вздохнула. Все-таки жизнь идет своим чередом, течет по своим непреложным законам, и никакие неустойчивые типы с будкой не могут их поломать, сколько бы ни старались. Идея отправить Роуз с новым Доктором в далекое и опасное приключение полностью себя оправдала. Раз ее дочь жить не может без опасностей и спасения мира, то надо их ей организовать. История, конечно, оказалась какой-то мутной — Пит так ничего и не смог толком объяснить, но в проклятой Бухте Злого Волка снова воцарились мир и покой, и Джеки очень надеялась, что на этот раз надолго. А самое главное — после этой поездки Роуз снова стала прежней. И, судя по тому как Джон сейчас вжимал ее собой в стену дома (отчего-то уверенный, что их никто не видит, конечно) и как при этом ее пальцы замирали в его волосах, отношения у них очень даже наладились. Дело явно шло к свадьбе, и Джеки это радовало: свадьба, в общем, означала, что здравый смысл окончательно победил. Конечно, они растят эту свою новую летающую будку и уже полны каких-то сумасшедших идей, но пока еще она вырастет… возможно, к тому времени у них появятся дети, а где дети — там уже не до легкомысленной беготни. Хотя Джеки была не против посидеть с внуками время от времени, отпуская Роуз и Джона ненадолго, — главное, чтобы ее девочка снова не заскучала. Если не мама, то кто ж еще позаботится о дочери? Даже если неустойчивый тип называется теперь человеческим именем и все необходимое у него теперь имеется в единственном экземпляре, он все равно остается неустойчивым. И если он пока еще ничего не сломал, то это только потому что был слишком занят, целуясь с Роуз. Поэтому Джеки Тайлер знала: надеяться можно только на себя.