Камера пыток

«Прошел год с трагедии на горе Вашингтон. Пострадавшими стали восемь подростков, для семи из которых таинственный случай стал последним…» Щелк. Эмили закрыла глаза, и темнота приняла ее с распростертыми объятьями. В комнате не было света, и девушка не включала его последнее время — было спокойнее видеть в зеркале призраков, было приятнее слушать, как тишина издает убаюкивающий гул, как звенит в ушах от всего сразу. Эмили пыталась выйти из этого состояния, действительно пыталась, вот только на всех каналах тоже тишина, а если и нет, тогда лица. Немножко изрублены, скрыты размытыми квадратиками, но скрытое мгновенно предстает у Эм перед глазами. Успокоиться, посмотрев телевизор перед сном — провалено. Можно отметить. Снова в тишине. Сколько всего ты провалила, Эмили чертова Реддл. Семь жизней… девять… десять. Десять жизней, милая Эмми. Даже кошка у тебя на изрезанных руках умерла бы. Плюс одна смерть. Сгнила бы у тебя на руках, Эмили Реддл. Запястья, плечи, предплечья, локти, ниже локтей — все в свежих порезах, все кровоточит, но до вен она не добралась. Испугалась? Может, сыграло данное давно обещание? Или все сразу? Или что-то другое? «Я не умру»… смешно, Эмили, правда? Ты не умрешь. Это тебя так терзает. Ты идеальна, Эмили, и ты держишь обещания даже тогда, когда человека, которому ты дала его, нет в живых. Немного подождав, пока тело не прошибла нервная дрожь, девушка встала и подошла к окну на цыпочках, словно ребенок, который старается не разбудить родителей, или мать, которая следит за крепким сном нежного, хрупкого ребенка. Как странно. Ведь никто у тебя в доме не спит. Детство и ночная осторожность где-то там, далеко позади, а, быть может, осталась в прошедших часах. Эмили теряла счет времени, а потом перестала считать, поэтому не могла сказать ничего точно. За окном словно покачивается луна, но Эм знает, что месяц никогда не качался и не будет, хотя сейчас он словно напевает колыбельную. Для нее? Или, может, бесшумная песня посвящена спящим за городом? За городом есть кладбище. Эмили была там не один раз, не два и не сто, а сейчас ее уже не трясло даже от мысли, что скоро она перестанет стоять над могилами. Скоро будет нарушено обещание, ведь Эм не ест, не пьет и режется… кажется, температура. Медленно поднимается по градусам, а, значит, пора играть. С временем? С нервами? На фортепиано, что стоит позади? Музыка тоже в далеком детстве, но она сейчас кажется ближе всего остального. Эмили теряется в темноте, но ей не нужно видеть клавиши — заброшенная за год до конца музыкальная школа давила на нее так, что чередующееся черное и белое запомнилось наизусть. Фортепиано пыльное — Эм не трудилась опускать тяжелую крышку. Возможно, расстроилось. Ничего. Эмили тоже ломается. Привычный холодок под пальцами, правая рука движется к краю, и сердце, кажется, болезненно сжимается на секунду, когда Эм надавливает. Клавиша словно сопротивляется доли секунды, но потом… Потом в уши Эмили врезается звук. Робкий, осторожный, писклявый звук высокой октавы. Эм смотрит на белую клавишу пустыми глазами, вспоминая что-то давно забытое. Дышать становится тяжелее. О, Эмили, смотри. Продолжается считалка. Кажется, подходит к концу. Зайчик как-то не хочет оживать. — До, — выдыхает она хрипло, тихо-тихо, не доверяя звукам. Выдыхает, чтобы понять, что она все еще помнит что-то, что в мире еще есть звуки, что за окном сигналят машины, гудят поезда. Снова тихо. Но Эмили Реддл теперь чувствует, как шумно, как чувствительно бьется ее сердце, словно отбивая последние удары. Может, можно и без «словно», но теперь Эм не думает об этом, нажимая черную клавишу рядом, зажимая обе одновременно. — Малая секунда, — слово «секунда» срывается с губ, а затем в Эм врезается все изученное, все испробованное, все сочиненное. И Эмили снова пробует на вкус клавиши, только теперь уже чувствуя и пытаясь с осторожностью удержать забытое. Ей не верилось. Считалочка продолжалась, на клавишах кровь с рук смешивалась со слезами, мешала играть. Скользили по белому и черному пальцы, мелодия игралась неровно, медленно, прерываясь, но с чувством. Эмили помнила. Эмили еще была… живая. — Джесс, — в перерыве между куплетами прошептала Эм и закашлялась, поперхнувшись слезами и комком в горле. — Джесс. Джессика, вернись. Молю тебя, вернись назад. Все вы… Мэтти, Джессика, Кристофер, Сэм, даже Джош… Майк… Эшли. Тим, мама, папа… в-вернитесь… ВЕРНИТЕСЬ! Ее прошиб холодный пот, Эмили дернулась не начав куплет, схватила себя за волосы, отчаянно замотала головой, зарычала, метнулась сначала в одну сторону, потом в другую, почувствовала, как сердце ускоряется и бьется в такт ее резким движениям, а потом… так же внезапно успокоилась. Успокоилась и пусто посмотрела на клавиши. Дома нет ни еды, ни воды, до рубильника надо идти. Идти нет сил. Она не может выйти. Она заперта здесь. В душной квартире. В тишине. Замкнута в тупике, хотя в последнюю секунду она почувствовала, что может сдерживать обещание. Изрезанные плечи поникли, и Эм, цепляясь за каждое мгновение, вновь коснулась клавиш и запела, слушая себя, надеясь на чудо. Ей было так одиноко. Господи, так одиноко. Сейчас в комнату ворвется Мэтт… и Тим, куда ж он от дяденьки Мэтти. С веселым криком они предложат ей «сгонять в небольшой ресторанчик». Он и правда небольшой, но там красиво. На окраине города. Там есть живые люди, но Эмили, даже если живая, уже не может к ним пойти. Поэтому Эмили тихо поет, посвятив эту песню светлой девушке со светлыми косами. Сейчас она тоже зайдет, скажет, что Эмили дебильно выглядит. Предложит новую помаду ее любимого цвета с блеском. Эм по детской привычке облизнет сначала губы, рассердится на то, что Джессика заметила, пригрозит ее любимой сумкой. Сумка крепкая и красивая. Сейчас стоит на краю стола… И Эмили тоже на краю. И песня на краю. И считалочка заканчивается. — …на краю совершенного мира. «…умирает зайчик мой.» *** — Песня… красивая получилась. Спасибо, Эм. — Добро пожаловать, Эмили. Она слышала звуки. Она слышала знакомые голоса.