Юката и галстук

      Хвала духам, всё получилось как задумывали! Я в числе трёх человек, отобранных из десятка кандидатов. Предстоит ещё одно или два собеседования, но мне дали понять, что при прочих равных условиях здесь всегда отдают предпочтение ученикам профессора Фукушимы. Так что можно считать, что место завлаба у меня в кармане. Даже если это и не так, я могу поначалу устроиться просто специалистом, а там посмотрим. Главное — я буду работать в Хамамацу!       Только откинувшись на спинку кресла в поезде, я понял, в каком напряжении был. Два сумасшедших дня. Вторая бессонная ночь...       Вчера, то есть уже позавчера, я так перенервничал, так устал за день, что казалось — засну не раздеваясь, даже стоя, лишь только окажусь один в своём номере, подальше от толпы. Но не тут-то было. Голова пухла от мыслей, лежать было неудобно, всё было не так. Проворочавшись пару часов, я решил прогуляться, посмотреть город, в котором был впервые и в котором, возможно, мне предстоит жить. Мне? Нам? Мысли не давали мне покоя. Я гнал их от себя, пока писал доклад, да и времени не было на посторонние размышления, но вот теперь они накрыли меня с головой. Он утверждает, что любит, и я даже готов в это поверить. Но всё дело в том, что я-то его не люблю! И тем более не готов открыто признать наши отношения. Будет ли правильным переезжать в одну квартиру? Всё-таки это не совсем честно по отношению к нему… В сотый раз мысли бежали по кругу, пока я неторопливо брёл по улицам ночного города.       Во время этих блужданий я случайно помог пожилой паре, которая готовила к открытию крошечный магазинчик. Видимо, чем-то я им приглянулся, потому что кроме благодарностей они пригласили меня выпить чаю. До сих пор не могу понять, что подтолкнуло меня принять приглашение. Зайдя в заднюю комнату магазинчика, я застыл в растерянности, увидев траурный портрет своего кохая и услышав: «Вы всё-таки не простой прохожий, мы так и думали. Вы ведь знали про его мечту и не смогли не приехать, ведь так? Вы же были его семпаем...» Я совершенно ничего не мог понять, но, приглядевшись, выдохнул с облегчением: парень на фотографии не очень-то и похож на Моринагу, лишь взгляд — один в один. Почему я сразу не объяснил этим людям их ошибку? Не знаю. Но потом стало уже поздно. Как я понял, старички приняли меня за семпая своего погибшего сына, приехавшего посмотреть на осуществление давней мечты друга — открытие своего магазинчика.       Я плохо помню тот разговор. Они мне что-то говорили о сыне, о нарушении традиций, о свежем, нестандартном — «весеннем» взгляде своего Харуо* на традиционную одежду, о том, как после его гибели решили воплотить его мечту. Просили меня что-нибудь рассказать им. И я рассказывал, не отрывая взгляда от портрета, с которого смотрел на меня взглядом моего кохая погибший парень. Рассказывал и думал о том, как жизнь разлучает семьи — у любящих родителей смерть забрала сына, а другие родители сами отказались от своего. «Вспоминал» какие-то смешные и интересные случаи про моего кохая... Истории эти были не очень складными, ведь я понятия не имел, каким был их сын, и старался упоминать минимум подробностей, да и рассказчик из меня так себе, но родители этого, кажется, не замечали...       На прощание они просили меня быть их первым покупателем. Я немного растерялся, но как было отказаться? Сначала решил было купить что-нибудь для Канако, но подумал, что как всегда не угадаю и лучше сделать это потом, когда-нибудь ведь она приедет к нам в гости. А сейчас подарок я лучше сделаю другому человеку. Тому, кто потерял свою семью и дом, и которому пора бы обрести новые. Но вот какой подарок? Я не умею их выбирать!       Вопрос разрешился сам собой, когда зажёгся свет в магазинчике. Юкаты. Мужские и женские, строгие и нежные, однотонные и дерзко-разноцветные, тёмные и играющие яркими красками. Мало что смыслю в одежде, а уж в традиционной тем более, но даже мне показались необычными рисунки и расцветки. Вот о каком «свежем взгляде» на традиции шла речь! Пожалуй, юката — это то, что нужно, ведь я не умею выбирать вещи, обычно беру первое же подошедшее по размеру и цене. Ему так идёт юката! Память услужливо подсунула картинки воспоминаний: отель в Фукуоке, крошечный рёкан** на источнике под Нагоей… Пожалуй, надо взять две. В некоторых случаях национальная одежда весьма удобна. Да, пусть будет юката — как знак согласия. Я же не буду надевать её каждый вечер! Какие бы выбрать?.. Вот эти подойдут! Со схожим рисунком, но разной расцветки, одна выглядит более ярко, другая спокойнее. Проклятье! Они ведь смотрятся как парные! Что подумают хозяева? Но они, к счастью, приняли моё замешательство за сомнения в выборе и предложили мне взять вторую за полцены.       До отеля я добрался уже к утру. И даже успел подремать минут сорок. Второй день прошёл как в тумане. Самым трудным было придумать, что написать Моринаге, как дать ему понять, что я обязательно добьюсь места в Фармацевтике, что хочу переехать с ним, что я буду с ним. После того, как вымучил и отправил то сообщение, я понял, что страшно хочу домой, к нему. Банкет, к сожалению, никак нельзя было пропустить — невозможно проявить такое неуважение к моим будущим руководству и коллегам. Перезнакомился с кучей народа, раздал почти все свои визитки и собрал кучу чужих. И смылся оттуда пораньше, как только позволили приличия. Метнулся в гостиницу за вещами, там никак не могли понять, почему я съезжаю на ночь глядя, если номер оплачен до утра. Не мог же я им объяснить, что опять не смогу заснуть даже на самой удобной кровати по одной простой причине — я не дома. Кое-как от них отвязался, и помчался на вокзал.       Сначала боялся, что после бессонной ночи засну в поезде, но лихорадочное возбуждение не отпускало. Я думал о нём. О моём кохае, моём единственном друге, о человеке, который любит меня. И хочет быть со мной несмотря на то, что я его не люблю. Не люблю. Что вообще такое эта любовь? Я не знаю, не понимаю, может быть, я вообще не умею любить? Мне дороги мои младшие, отец, тётушка, но они моя семья. А он? Мой единственный друг, мой кохай, за которого я отвечаю. И, конечно, меня заботит его благополучие. Почти так же, как моё собственное. Я готов на многое пойти и многим пожертвовать, лишь бы у него всё было хорошо. Ведь я за него отвечаю и должен быть уверен, что у него всё в порядке. Мне нужно это знать! Нужно видеть, как искрятся его глаза, когда он смеётся;       как, что-то обдумывая, покусывает карандаш и задумчиво смотрит в никуда;       как хлопочет по хозяйству, мурлыча что-то себе под нос, и радуется, когда я хвалю его стряпню;       как, пьяный вдрабадан, несёт полную чушь;       как упрямо поджимает губу и хмурит брови, когда что-то не получается;       как болтает в хорошем настроении или дуется, если обижен;       с каким выражением он, думая, что я сплю, смотрит на меня и бормочет всякую ерунду;       как он щурит глаза на закатное солнце, когда я вечером курю на балконе, а он болтается рядом;       как прикрывает глаза и переводит дыхание, когда…       Я уже настолько привык к нему, что мне всё это просто необходимо, мне нужно, чтобы он был рядом. Когда-то Томоэ сказал про своего Курокаву: «Меня бы устроил любой вариант. Но я поразмыслил хорошенько и понял: я рад, что всё устроилось именно так». Глупыш назвал это любовью. Нет, это не любовь. Готов повторить слова братишки, но повторять его ошибку не буду. Это не любовь, просто ответственность за младшего, привычка и совсем немного эгоизм. А раз я за него в ответе, то именно я и должен дать ему то, чего ему так не хватает — хотя бы видимость семьи.

***

      Наконец-то я дома! Прокрался к себе, достал из сумки подарок, понежился в своём душе — в гостинице круче, но свой-то лучше. И шампунь мне у них не понравился...       В его комнате темно и тихо. Спит? Конечно, спит, что же ему ещё в это время делать, ты идиот, Тацуми! Кладу свёрток возле постели, чтобы он увидел мой подарок сразу, как только проснётся. Он любит подарки и по-детски им радуется. Надо идти, но почему-то я медлю. Хочу посмотреть, как он спит, я должен убедиться, что сон его спокоен.       Предрассветные сумерки едва пробиваются через задёрнутые шторы, почти ничего не видно. Чуть отодвигаю плотную ткань, чтобы свет падал на изголовье. Присаживаюсь на кровать, разглядываю. Волосы разметались по подушке, одна прядь упала ему на лицо. Убираю — кажется, слишком неловко. Приоткрывает сонные глаза, улыбается блаженно: «Семпай...» Ловит мою руку, целует ладонь, укладывается на неё щекой и с довольным выражением засыпает вновь. И это всё? Попытки вызволить руку тщетны, его пальцы лишь крепче сжимаются на моём запястье. Как же мне быть? Будить его совсем не хочется, а ноги уже начинают замерзать, всё-таки в пижаме было бы теплее. И зачем я надел юкату? Сам не знаю. Вот уж точно не рассчитывал на такое «горячее гостеприимство»! Попал в капкан… Постойте-ка! Если я привстану, то смогу приподнять одеяло и лечь рядом с этим соней. Вот так! Места с краю немного, поэтому, чтобы не упасть, плотнее прижимаюсь к нему и обхватываю свободной рукой. Не очень-то удобно, но почему-то уютно. Странное ощущение, что я — дома. Именно «дома», хотя это всего лишь съёмная квартира. Может, дело в привычном запахе? Чем он стирает постельное бельё?..       Лежим нос к носу, и я даже без очков вполне чётко вижу его лицо. Какие длинные ресницы! Некстати вспоминаю, как Канако когда-то полушутя возмущалась, что самые красивые, длинные и густые ресницы из нас троих достались не ей, а Томоэ. А братец отбивался, говоря, что и у меня они такие же, но ко мне она почему-то не пристаёт. Что бы она сказала про глаза моего кохая?.. Греюсь его теплом, слушаю размеренное дыхание, чувствую, как спокойно бьётся его сердце. В голове копошится ехидная мыслишка: «Докатился ты, Тацуми, уже сам к парням в постель лезешь… И ведь не в первый раз!» Вяло возражаю, что это не просто какой-то там парень, что он — мой… Уже засыпая, вспоминаю, как мне приходилось спать рядом с ним во время его последней сессии. Что-то странное творилось тогда с моим кохаем, что-то очень странное…

***

      Да что с ним, с этим идиотом несчастным?! Ежевечерний поцелуй «в щёчку», обычно частенько не попадающий в указанное место, и бывавший и просто ласковым, и вопросительно-намекающим, и даже нахально-уверенным, что совершенно выводило меня из себя раньше, теперь стал таким… Я не китайская фарфоровая ваза, в конце-то концов! И сам согласился на это, и способен вытерпеть раз в сутки это слюнтяйство, раз оно ему так важно. Особенно когда оно ему так нужно.       Это недоразумение, едва-едва коснувшись губами моей скулы, выдыхает еле слышно своё «спокойной ночи» и со страдальческим видом отправляется спать. Что? Что опять не так?! На все расспросы улыбается своей вымученной улыбочкой, от которой меня уже трясёт, и отвечает, что всё в порядке, он-де просто устал. Нашёл кому лапшу на уши вешать! А то я его не видал во всех видах — и смертельно уставшего, и весёлого, и грустящего, и довольного как кот, обожравшийся сметаны! Но такого убитого вида я не помню, хотя на память пожаловаться не могу. Такое ощущение, что он боится остаться ночью один. С трудом прогоняю спать, кажется, он готов просидеть всю ночь, шелестя своими бумажками, лишь бы я был рядом. Но он должен высыпаться, иначе окончательно перестанет соображать. Вот и приходится зверствовать каждый вечер, чуть ли не пинками отправляя его в постель. Хвала духам, я могу несколько дней подряд спать по четыре-пять часов и не терять работоспособности, и это качество сейчас как никогда кстати.       Наливая себе воды перед сном, едва не разбиваю стакан от неожиданного вопля из его комнаты. Что такое? Он давно должен спать. А сколько… Где часы? Третий час… Напряжённо прислушиваюсь, но всё тихо. Собираясь уже гасить свет, опять слышу возглас — тише и отчаяннее первого, и потом какие-то странные звуки. Что происходит? Я должен выяснить! Оставив гореть одну лишь лампочку — иначе я ничего не увижу в тёмной комнате, — подхожу к его двери и прислушиваюсь. Тишина… Теперь стон! Осторожно открываю дверь, аки ниндзя просачиваюсь в комнату, прокрадываюсь к его постели. Мелькает мысль о том, как бы меня подняли на смех, увидь кто мои маневры… Он плачет?!       — Моринага? — зову шёпотом.       Не отвечает. Лежит на боку, сжавшись в комок, и хнычет во сне. Кладу руку ему на плечо, повторяю его имя чуть громче. Обычно этого хватает, чтобы он проснулся и засиял своей обычной улыбкой до ушей. Но не сегодня. Лишь глубоко вздыхает, расслабляется, бормочет что-то похожее на «семпай», лицо его разглаживается, он вроде даже слегка улыбается. Я выдыхаю с облегчением — просто дурной сон, с кем не бывает. Последнее время что-то уж слишком часто, но мне сейчас некогда над этим раздумывать. Уже переступая порог, слышу за спиной едва слышное трагическое «семпай» и очередной всхлип. Проснулся? Оборачиваюсь. Спит. И снова хнычет. Хм, кажется, он успокаивается, только когда я рядом. Причину мне выяснять недосуг — глаза уже сами закрываются. Ну что ж, пойдём по пути наименьшего сопротивления, невозможно же спать, слыша его хлюпанье и жалобные стоны за стеной. Сходив за своим одеялом, отпихиваю этого увальня к стенке. Только успеваю кое-как пристроиться, проклиная про себя слишком узкие кровати, а меня уже крепко облапили и прижали к тёплому. Как я на него завтра смотреть буду? А, завтра и подумаю, всё равно встану раньше...

***

      Резкий писк будильника обрывает сон. Мелодия дебильно-радостная, под стать хозяину. Тело рядом вздрагивает — мне приходится крепче обнять его, чтобы не свалиться с кровати, и замирает, ошалело глядя на меня. Уже рассвело, и отчётливо видно, как сильно косит к носу его левый глаз. Нечасто я становлюсь свидетелем его пробуждения. И каждый раз забываю об этой его особенности и заново удивляюсь. В первые секунды после сна он кажется совсем беззащитным, и я почему-то готов простить ему всё. Всё, кроме этих ужасных звуков, которые разрывают мой мозг.       — Выключи ты его, идиот!       Мастерски, не глядя, прихлопывает будильник и стискивает меня в объятьях:       — Семпай, вы вернулись, это был не сон!       Отворачиваюсь, поцелуй приходится в висок. Встревоженно засыпает меня вопросами:       — Но почему так рано? Я ждал вас к полудню. Что-то случилось? Вы плохо выглядите.       — Ничего. Просто кровати в том отеле неудобные, я там совсем не мог спать, — не могу же я сказать правду!       — Моя вас устраивает? — что за странная интонация?       — Вполне, — бурчу, пытаясь высвободиться. — Но я, наверное, всё-таки пойду к себе...       — Э, нет! Раз уж пришли, будете спать здесь!       Укладывает меня к стенке, прижимает спиной к себе, целует в затылок. Я совсем не Дюймовочка, но он почему-то вертит меня, как Канако своих кукол.       — Вот так. Засыпайте.       Ворочаюсь в жарких тисках:       — Пусти, недоумок, знаешь же, я не могу так спать!       — Это просыпаться вы так не любите, а спать получается очень даже хорошо. И потом, семпай, признайтесь уже, вы ведь за этим и пришли сюда.       Ну, что тут сказать? Этот гад прав. Я бы всё равно поспорил, но сил уже не осталось. Сонливость накатывает всё сильнее, веки тяжелеют. Последним усилием ускользающего сознания поворачиваю голову:       — А пожелать сладких снов?       Тёплые губы мягко касаются виска, я тянусь губами, но он отстраняется.       — Семпай, вы становитесь таким провокатором! — голос искрится смешинками. — Пришли ко мне в юкате, да ещё и дразните. Если собираетесь продолжать в том же духе, я лучше уйду. Лучше давайте-ка засыпайте, а я рядышком полежу, ещё минут двадцать у меня есть.       Да, спать, спать, спать...       Какая-то мысль настойчиво стучит в мозгу, не даёт уснуть. Что-то важное. Я забыл что-то важное. Я должен был что-то сделать... Сказать! Я же решил ему сказать! И это нужно сделать сейчас, завтра он в очередной раз скажет или выкинет что-нибудь несусветное, и я передумаю.       — И отвыкай уже «семпайкать» через слово, дома это ни к чему. У меня имя есть.       — Да, сем... Тацуми-сан, — смакует моё имя, только что не урчит, как довольный кот. — Дома ни к чему...       А может?.. Да нет, пока ему и этого хватит. Не всё сразу, скажу как-нибудь потом.       — Сем… Тацуми-сан, а вечером вы юкату наденете? — своего он не упустит.       — А? Что? Д-да...       Счастливо вздыхает, медлит какое-то время, а потом целует меня в затылок и встаёт. А может, это мне уже снится? _________________________________________ *Харуо — «весенний человек» **рёкан — гостиница в традиционном японском стиле