Сплошной

Описание: Театральная AU. Генос актер и от переизбытка эмоций пламенем становится; Сайтама тяжести в виде реквизита тягает и периодически сверкает лысиной в прожекторах. Посвящение: Жал(к)о (vk.com/there_is_no_art). Там есть арт, уж поверьте! Примечания автора: В стихи-песни-поэмы ну никак не могу, так что. В тексте использованы (частично адаптированы): «Кинонежность» — Braenn (ficbook.net/authors/206301) «Справедливость» — Риф Закиров «Бледный огонь» — Владимир Набоков «Монстр Хочет Любить» — HARD BOX Ну и моего чуть-чуть, но давайте это останется между мной и мной? Но — один из видов японского театра. Ама-но-дзаку — древний демон упрямства и порока. Сайтама читает «Подземный отель». Бикоз ай кэн. — Это будет слишком, если Тамка будет читать яойную мангу? — В твоих AU'шках вообще ничего уже не может быть слишком! (ц) Жал(к)о -- Сайтама, развалившийся грузно и вальяжно посреди реквизита, закидывает ноги на ящик с цветастой мишурой и несколько довольно, почти гордо оглядывает хаос позади, сбоку, под и даже над собой. Со старанием разбирать это фривольное угождение Сетху имеет свойство один из здешних актеров, Генос, чувак не высоко-, а странно- или даже аморфноморальный, если судить по его поэмам. Фронда абсолютного порядка и абсолютного хаоса не есть борьба-война; скорее способ разрулить скуку. По крайней мере, для Сайтамы. Занавес тяжелый, пыльный, прорванный местами. Сайтама наклоняет голову так, чтоб видеть хоть немного сцену и выступающего. — Но тихо шуршит кинопленка, отмечены даты и метры, а фактам бесстрастным вдогонку — порывы! античного! ветра! Он упакован, как сладкий моти — в новогоднюю обертку, в ладно скроенные пиджак и брюки молочного цвета и насыщенно-голубые рубашку, перчатки и шарф, до того удачно подходящие к оттенку гривы, что кажется: неестественное, неживое, слишком… слишком? Поверх лица — тоже слишком, к слову — плосконосым пластом лежит театральная маска, толкнувшая когда-то публику дать ему прозвище Милая Маска, вот только отнюдь не милая — что на первый, что на последний взгляд. Она аккуратна и изящна, в ней нет агрессивных цветов или штрихов: белый и синий, блестки, мягкая улыбка, прикрытые глаза, с лайна верхних век струится вниз какая-то тонкая мишура, на крохотные стеклянные бусины, на нить насаженные, похожая. Сайтама, гремя в кладовке ведрами, слышал однажды, что сказал об этой маске Кинг, со сценой совершенно не вяжущийся, но приносящий иногда свои штуковины на зачитать. Шепеляво, с басовитым запашком: «Лежит себе эта маска, не трогает никого. Обыкновенная. А как он ее наденет… Ох, не знаю. Наверное, это потому что глаза тебя через прорези видят, а ты их — нет. И не видно, как рот шевелится. В общем, не знаю, в чем дело, но у меня от этой маски мурашки. Мгх-х… Жуть!» Вообще, насколько Сайтаме известно по периодическому совместному задротству, Кинг — мужик невпечатлительный (ну, по крайней мере, свои впечатления в тугой узде держащий)  и, главное, неразговорчивый, но тогда он, возможно, был пьян; выпить здесь любят. Милая Маска лукаво накреняет голову. — Проверены разные лица, просмотрены разные фото. — Сухой смешок. — В сухие слова превратился… Маску любят за то, что он подает желающим, собственно, желаемое. Да и смазливое лицо (выступает в маске он отнюдь не всегда), пришедшееся по вкусу подавляющему большинству, в его становлении любимцем сыграло, кхм, свою роль. Сайтама смотрит недолго на его профиль, прикрытый скорлупкой контрастной бледно-яркой маски, цепляет носком кроссовка ремень сумки, подтягивая к себе, и, в ней порывшись, достает мангу в плотной непрозрачной обложке. Дело тут не столько в том, чтоб потом перепродать это добро в приемлемом виде, а в том, чтоб не палиться: манга-то, скажем прямо, специфическая (для тех, кто фишку не сечет). Впрочем, все это на деле глупости и исключительно личные загоны: не такая уж и специфическая; две тысячи какой-то там год, в конце концов. Подмяв под зад левую ногу, Сайтама пролистывает томик, ища ту страницу, на которой остановился. Там такая Санта-Барбара творится, что… — Но призраки черных рубашек (и черных полковников смена) подобных на правду замашек не терпят. И гонят со сцены… Сайтама привык пропускать эти речи мимо ушей. В первое время они отвлекали от важных насущных дел (просмотр того фильма с налетом романтики о дельфине и мальчишках-гринписовцах за поеданием остывшего удона из картонной коробки — отличный пример), но… приживаешься как-то. А что еще поделаешь? Здесь ведь неплохо, очень даже неплохо. Все, что требуется от Сайтамы, — четырежды в неделю приператься в этот квазишибатый современный (однако старомодный) теревсат, торчать здесь с вечера до утра, перетаскивая по надобности фоны, аппаратуру, шкафы и иногда — выступающих, периодически играя роль статуи или пьедестала и прибирая зал после того, как разомлевшие зрители его покинут, чтоб получить свои честные помесячные сто двадцать тысяч иен. Да и вообще, это еще и хобби вдобавок. Здесь такие очаровательные курьезы приключаются — залюбуешься. Сайтама, нырнув левой рукой в сумку и покопавшись немного, достает и с щелчком открывает баночку лимонной дайдо. «Ах! Аа-а… А-ах…» — заходится Норман. Сайтама рыгает. Он и не помнит уже, когда порнографические сцены в манге перестали возбуждать. В самом деле, это только кажется, что полжизни прошло: фригидным он стал чуть поболее полутора лет назад. Сначала появилась потребность выискивать что-то вроде пикантной порнухи и даже пробовать, эм, любопытные практики в мастурбации, чтобы как-то себя заинтересовать, а после постепенно атрофировалась потребность спускать хоть пару раз в месяц. Ну и Сайтама такой: «Окей,» — и дрочит теперь разве что от жуткой скуки, когда заняться больше нечем. С тренировками и облысением свою фригидность он не ассоциирует. Страница надрывается снизу, когда Сайтама неудачно ее переворачивает, и он застывает с желваками на челюсти, прежде чем перелистнуть до конца. «Что?! — кривится на верхнем фрейме Лузи Лэй, курящий на толчке рядом с решеткой камеры. — Ты баба Сворда Фиша?!» Курящий, мать его. Сайтама поднимает взгляд на установленные под высоким потолком балки, где курлычат три пригревшихся голубя, и, прикинув, сколько штук осталось, ощупывает поочередно карманы желтого комбинезона. Такое, пожалуй, многим курильщикам знакомо. Увидишь курящего на улице, в фильме, сериале или манге — и все, ты готов, подавай тебе пачку, огоньку (того самого, которого «Не найдется?») и гражданина пепельницу. Вот тут ассоциативный ряд на отлично работает. Сайтама заглядывает в пачку. В ней смирно лежат, подманивая фильтрами, пятеро: Парламент, два Мэвиуса, Ларк и Кэстер. Сайтама тянет наугад, и достается Парламент с этим дурацким новым фильтром, который вообще не тянется. Сайтама скуперд- то есть экономит и сигареты (а порой и початые пачки), забытые зрителями, подбирает, разнообразием вынужден довольствоваться-наслаждаться, а потому волей-неволей всегда оказывается в курсе последних нововведений в мире табачной индустрии. Одна беда: милейшая розовая зажигалка, подобранная им с тротуара, наотрез отказывается работать. Он щелкает снова и снова, выбивая из нее кашляющие искры и щурясь, но этот бой проигрывает и пихает ее и сигарету обратно в пачку. И тут взгляд его падает на Геноса, строго сидящего в противоположном углу закулисья на коленях, прикрытого плотной тенью занавеса, малюющего что-то в своем скетчбуке и глядящего периодически на Сайтаму и гору реквизита, предвкушая, наверное, процесс уборки. Сайтаму осеняет: он же киборг! Вполне может выясниться, что он огнем пердит или что-то в этом духе. Сайтама коротко свистит и, когда Генос немедля поднимает на него оранжевый взгляд, изображает рукой жест, мол, подойди-ка. Генос оперативно откладывает скетчбук, встает и у границы тени занавеса и света прожекторов останавливается; Сайтама с кряхтением поднимается на ноги и тоже у границы тормозит. Свободное хождение позади выступающего есть обыденность для их но, все тут устроено в духе свободы, однако Милая Маска, как правило, очень агрится, если кто пройдется позади него и отвлечет зрителей, так что все предпочитают не рисковать: ругань и возмущение в исполнении каприз-мэна — к чему оно? «Стой на месте, щас перебегу,» — тыча то себе в грудь, то в Геноса, то пальцами как ножками перебирая, жестами говорит Сайтама. Генос высвечивает надпись-голограмму: «Я перейду, Сайтама-сан.» «Не! Я!» «Даже в этом корпусе, не предназначенном для преодоления физических препятствий, я способен развивать скорость до…» — Генос, поджав губы, гасит надпись, когда Сайтама складывает из пальцев клюв и его открывает-закрывает, мол, бла-бла-бла. Они срываются с места одновременно, оба — размытые скоростью пятна, и врезаются друг в друга как раз напротив спины распинающегося Маски, но прежде, чем тот успевает обернуться на грохот, Сайтама, обхватив Геноса за бока, поднимает его над полом и молниеносно сметает за занавес. — Куда прешь? — громко шепчет Сайтама, опустив железяку и от нее отступив. — Извините, — железяка выглядит ошарашенной. — Я и подумать не мог, что вы можете так разгоняться. — М-м? — Сайтама отлепляет взгляд от пачки, содержимое которой снова рассматривает, и цепляет первую попавшуюся сигарету из своего арсенала. — А, да, да. У тебя огоньку не найдется? — Извините? Генос роботичный весьма — движется строго и сдержанно, ртом шевелит — как чеканит, пускай его лицо и сделано донельзя реалистично. — Ну это. Того, — Сайтама поднимает сигарету и указывает на нее взглядом. — У меня жига сломалась, а ты киборг, вот я и подумал, что у тебя там… не знаю… конфорка где-нибудь есть. Киборжье лицо оказывается пластичным. Он опускает уголок рта, отводит взгляд в сторону, на лбу собирает морщины и чуть-чуть желтеет несколько неприятным машинным оттенком. — Есть, — помолчав, признается он. — Да! Да-а! Это истина! — воет, как волк на небесную голову сыра, кто-то из зрителей, и остальные с воодушевлением подвывают ему в ответ. Сайтама ждет, пока что-нибудь произойдет. Пока Генос оттопырит указательный палец, или раскроет ладонь, или раздеваться начнет, чтоб одежду не сжечь, если его конфорка расположена на груди, например. Однако не происходит ровным счетом ничего: Генос не шевелится, памятником чему-то неясному застывший; только на скулах почти незаметно проступают под силиконом четыре нетолстых трубки, когда он напрягается. — Ну и? — Сайтама пресно осматривает его с головы до пят. — Где оно? Трубки на щеках, ползущие вдоль линии верхней челюсти, разгораются мерным оранжевым светом. — Здесь. Генос приоткрывает рот и высовывает язык, на кончике которого обнаруживается металлический катышек, на серьгу пирсинга похожий. Из катышка вырывается кроткий огонек. — О, прикольно! — одобряет Сайтама и оперативно сует сигарету себе в зубы, после чего его речь несколько искажается. — Жаль, сам не куришь. Я б посмотрел, как ты… э-э… хотя… не знаю. Генос гасит огонь, поднимает взгляд и смотрит поверх его головы, ощупывая проступившие трубки светлой железной пятерней. Что-то тихо гудит. — Генос? Эй? — Извините, — отзывается тот и снова на него смотрит. Сверху вниз смотрит — высокий, зараза, метр девяносто, а то и поболее. Хорошо устроился: корпусы меняет; какой рост хочет, такой и заказывает. Сайтама ему в грудь дышит. И гудит таинственное «что-то», к слову, именно в ней. Сайтама ждет, еще ждет, еще чуть-чуть ждет, но поняв, что фильтр уже мокнет от слюны, берет Геноса за колючий ворот клетчатого пиджака и тянет вниз, на себя, чтоб достать до его языка. — Ну? Генос послушно показывает язык и снова зажигает аккуратный треугольник пламени, от которого Сайтама, затягиваясь, прикуривает и распускает пальцы на его вороте, мол, все, свободен. Но Генос как стоял, так и стоит, в глаза ему смотрит. И Сайтама в ответ глядит, спокойно созерцает. Черные склеры-белки гладкие и матовые, в зрачках он сам отражается, а в оранжевых радужках что-то мелькает, мельтешит полосками и щепками округлыми, друг на друга накладывающимися и вспыхивающими желтым. В правом глазу у самого края радужки мигает красная точка, в левом сужается и расширяется ритмично зрачок, едва слышно щелкая. Сайтама, опустив руку с зажатым меж пальцев Мэвиусом, терпит, сколько может, но выплевывает Геносу в лицо дым. Его немного совсем после долго пребывания в груди, но все равно неприлично как-то выходит. Сам виноват: чего застыл? — Хе, — Сайтама шагает назад и кладет ладонь на лысый затылок, показывая отнюдь не лысую подмышку. — Ты что, меня фотографируешь? Генос наконец распрямляется, ровно и линеечно — как и всегда — держа спину. — Это происходит постоянно, — отвечает он. — Извините. Извиняться любит? Лицо у него снова серьезное, строгое. Но так желтел в театре он только раз. Они с Соником тогда очередной стихотворенческий баттл устроили (Сайтама не очень в курсе, как это еще обозвать), друг в друга словами плюясь, как кислотой, а когда переместились постепенно и для себя незаметно с трибун на середину сцены, почти столкнувшись лбами, кто-то из зала выкрикнул: «Ну пососитесь еще тут!» Сонику, как оказалось, не слабо. Они целовались, зло пыхтя и толкаясь, полминуты, пожалуй, и это было ненавистно и здорово — Сайтама аж от манги оторвался. Но когда гогочущий зал множеством пьяных глоток заголосил, что потрахаться пора бы, Генос Соника от себя оттолкнул и ушел, сердитый и недовольный. Было весело. Сайтама отворачивается и, шагая обратно, в сторону света, говорит: — Ну лан. Спасибо. — Подождите! Слишком громко. Милая Маска замолкает ненадолго и продолжает чуть сердито: — Не вытянуть колотый череп, увы, и сильнейшему сердцу. А сердце колесами в берег… — Подождите. Пожалуйста, стойте здесь. Я сейчас, — повторно просит Генос и шустрыми шагами направляется в помещение, которое было гримеркой, когда в этом здании обитал солидный традиционный театр. Возвращается он действительно «сейчас» — Сайтама не успевает сделать и двух затяжек. — В самом деле, я курение не одобряю и обеспокоен тем, что вы курите, но не намерен вам перечить: вы взрослый человек и это ваш выбор, а давление только усугубляет ситуацию, если довериться статистике. Мы с вами долго работаем вместе, пускай и не контактируем практически, и я не мог не заметить, что вы не покупаете, а подбираете сигареты. Это очень правильно, Сайтама-сан. Утилизация необходима. Однако мне показалось, что… — Что ж ты… мнгх-х! — Сайтама откидывает голову и выдыхает дым через нос. — Уложись в двадцать слов или того меньше! — Извините! — Похоже, ему это действительно нравится. — Я не знал, какие вы предпочитаете, но… вот. Он достает из-за спины блок Мальборо и протягивает его Сайтаме. — Это… — тот принимает презент и прижимает к груди со святым неверящим восторгом, как нищий — бесплатный свежий хлеб. — Это мне? Правда? — Да. Сайтама опускает голову, вжимает подбородок в ямочку меж ключиц и глядит на вытянутую красно-белую коробку совершенно влюбленно, а потом обнимает Геноса одной рукой, хлопнув ею пару раз по жесткой спине. — Спасибо, чувак. Корпус у Геноса совершенно горячий, а из-под рубашки рвутся полосы белого света, которые Сайтаму слепят, так что последний вскоре отступает и, поблагодарив еще раз, одним рывком проносится по сцене, Маску не побеспокоив. Когда он оборачивается, Генос скидывает с себя любимейший старомодный пиджак и спешно принимается за пуговки белой рубашки, на которой двумя небольшими тлеющими пятнами выгорает ткань. Ого, так он одна большая конфорка? А почему тогда… Может, было лень раздеваться? А чего он сейчас загорелся? Не контролирует это? Глупо очень и странно, если действительно не контролирует. Хм. Генос, сняв рубашку, зажимает дымящиеся дыры ладонями с двух сторон, и те тухнут. После он уносит одежду туда, где прятал презент, и усаживается обратно в тень. Сайтама, вновь разлегшись и приютив блок у себя на животе, открывает мангу и стряхивает пепел в пустую банку из-под дайдо. «Привет! Я твой новый сосед. Меня зовут Волтер О'Брайен,» — говорит чувак вида ну совершенно педофильского. Таких даже в пару к шотам не рисуют. Вообще, Сайтама уже давненько обратно на боевики да ме́ха перешел, которые читал до того, как гениталии стали требовать к себе странного, непривычного для ребенка внимания. Но тут тебе и кровь, и полноценный любовный лайн (слишком много его на вкус Сайтамы), и даже детективный сюжет проскальзывают, так что вполне себе да. Яой не смущает: он хорошо пошел вместе с хентаем лет этак после девятнадцати. Глас Маски извивается десятком полутонов, когда он выстанывает в зал: — Он грязное делал сакральным — он помощь оказывал бедным — он был… Да неважно, неважно! Сосредоточиться на манге основательно не выходит. Сайтама, головы не поднимая, поминутно переводит взгляд с черно-белых фреймов на Геноса. Он впервые видит его без одежды хоть на верхней части корпуса. Генос большую часть времени ходит в этом своем войлочном пиджаке, подобие которого, пожалуй, только на аукционах и найдешь, и иногда — в рубашках, рукава закатывая почти по локоть. У него, оказывается, красивый корпус, очень красивый. Сайтама, как любитель ме́ха, может заценить. И рассмотреть может в подробностях: Генос светится изнутри, и его отлично видно, хоть и сидит он в самой матке закулисного мрака. Торс у него длинный и довольно тонкий, с округлыми кремовыми пластинами и почти-мышцами кофейного цвета. Под каждой ключицей — три тонких полосы-отверстия непонятного назначения; вентиляционные дюзы, возможно. Да он компьютер! Или радио. Точно, радиоприемник, притом со сломанным выключателем. Руки худые, тощие даже, но с толстыми локтевыми сочленениями; на плечах от силы по пять пластин, на предплечьях же — под двадцать, и чем ближе к запястьям, тем мельче они становятся, тем гуще натыканы-уложены. Генос чрезвычайно увлеченно рисует что-то в скетчбуке, периодически закрывая глаза и застывая, как медитирующий монах, а после продолжая рисовать. Поднимает коротко взгляд на Сайтаму; и без того бледное лицо освещено белым и разрисовано карикатурными тенями от губ, носа и бровей; глаза контрастно флуоресценциируют сочным оранжевым. Сайтама же взгляд спешно опускает и, отстраненно рассматривая фрейм с сосущим Фишем, задумывается. Зачем Геносу эта штука на языке? Рукописи пафосно сжигать? Сосиски коптить? А если… сосиски не в целлофане, а в латексе? Хотя нет. Плавиться будет. Лучше без резины. Да, это определенно был бы горячий минет. Именно на этой мысли Сайтама сталкивается с ним взглядом и с деланными интересом и сосредоточенностью принимается разглядывать однообразные фреймы эротической сцены, томиком закрыв лицо, пока до него не доходит постепенно. Генос ведь людей не то сканирует, не то еще что творит, и иногда даже спускается со сцены, чтоб сообщить кому-нибудь, что ему (ей) спиртного на сегодня хватит или, к примеру, однозначно стоит сделать МРТ мозга. И производит это сканирование он со сцены, а значит, вполне возможно, и Сайтаму сейчас сканирует, а у того отчего-то заворочался в глотке зачаточный эмбрион стыда, и жарко немного от этого, и в висках стучит тихо, но ощутимо. А еще у Геноса, если тому верить, абсолютный слух. Опустив томик, Сайтама лицезреет то, что его лицезреют, и выдыхает почти неслышно и сварливо: — Ну не пялься ты так на меня. Свечение, на мгновение ставшее в разы интенсивнее прежнего, что бы оно ни значило, выдает Геноса с потрохами: тот его услышал. Но сидит, как сидел, только малюет теперь движениями практически яростными, скетчбуком заградив глаза. — А кадры листают неспешно сухие отчеты и числа. И в строгой, безжалостной мысли, — Милая Маска сладко выдыхает. — Рассыпана тихая нежность. Зал взрывается аплодисментами и свистом; зрители в большинстве своем не успели еще вдуть в себя достаточно спиртного, чтоб окончательно размякнуть: для пятницы себя берегут и напиваются с хоть каким-то да растяжением удовольствия. Милая Маска, довольный собой, уходит со сцены и скрывается в чревоворотах коридора, ведущего к выходу. Спешит, должно быть. Он человек занятой, вечно на съемках да записях альбомов тусуется, а сюда заруливает несколько раз в месяц, чтоб отдать дань месту, положившему начало его карьере, да и новых продюсеров-спонсоров-агентов подцепить: вперемешку с обычными гражданами и околомонархического душесложения бедняками здесь вкрапинами средней редкости собирается элита, притом та, что может предложить что-нибудь интересное. После Маски на сцену выходит очкастый Ездок, которого встречают рукоплесканиями и заинтересованным урчанием: те, кто отсутствовал на прошлом его выступлении, вынюхивают у соседей по столикам, что было в предыдущем кусочке его саги. Большую часть времени, проводимого на сцене, Ездок посвящает растянувшейся на добрые полгода сказке собственного сочинения, в которой сплетает веселье и очаровательно-детских персонажей — как правило, драконов, самураев и принцесс — с серьезным и раздумчивым подтекстом, классические сюжеты переиначивая во что-то сверкающее новизной. Слушая и наблюдая сказку гогочут и плачут, каждый раз выпрашивают продолжения и вопят, что нет, нельзя так — на самом интересном обрывать. Конца и края истории по-прежнему не видно. Ездоком его прозвали из-за его любимейшего спутника, совершенно угарной и потрепанной уже плюшевой лошадиной башки на палке. Однако сейчас ее при нем нет, а это может значить только одно. Невыносимо нудные песни о справедливости. Разглядев наконец подвох, зал начинает истошно скрежетать о вопиющей несправедливости. Ездок, виновато поджав губы (а после смущенно улыбнувшись, когда кто-кто, потрясывая кулаком, всем возразил, мол, пускай начинает), достает из нагрудного кармана фрака несколько сложенных листов, исписанных мелким почерком, проводит ладонью по вертикальной оборке на груди, пальцами сжимает край старого шелковистого плаща и, поправив очки, приступает — нараспев зачитывает. — К войне и миру один путь… Сайтама отрывает взгляд от манги (все равно ведь читать по-людски не выходит)  и, как-то несознательно, почти рефлекторно держа свое драгое — блок — у груди, поднимается на ноги, подходит к краю занавеса, чтоб из-за него выглянуть. Фубуки, шишка в каком-то агентстве или владелица собственного бизнеса (Сайтама не особо вникает в эти тонкости), румяная и с чужой помадой на губах и шее, завидев знакомую блестящую лысину, с нетрезвым смехом машет ему рукой из первых рядов. Сайтама оглядывает зал. Ездока не сгоняют со сцены чисто из уважения к любимому сказочнику. Кто лицом в тарелке лежит, кто приглушенно болтает, кто в телефоне шарит. Поэтому он, уверенный в своей правоте, выходит на сцену и, блок запихнув под комбинезон на груди, стает позади Ездока. Зал заинтересованно накреняет головы. — Об истине помни, невз… — Ездок оборачивается. — А? Сайтама молча обнимает его под ребрами одной рукой и себе на плечо закидывает. — Эй! Отпусти! Отпусти! Сайтама выносит его со сцены под смех зрителей, выплескивающих из горлышек капли дешевого и дорогого пойла. Импровизацию здесь одобряют даже в исполнении рабочих, да и сами зрители иногда взбираются, кряхтя, на сцену, чтоб поголосить немного об абсолютной свободе и под конец обнажить ягодицы. На полпути Сайтама оборачивается и наклоняется, чтоб поднять соскользнувшие и упавшие, но не разбившиеся очки, и ему на лицо опускается плащ Ездока, в котором он путается и теряется, как в мешке. — Выпусти меня! — всячески брыкаясь, возмущается Ездок. Его голос тонет во всеобщем смехе. — Что ты творишь?! Сайтама, покружив по сцене и врезавшись в трибуну, находит край плаща, сдергивает его со своего лица и, уже покидая сцену, выносит свой вердикт: — Нудный ты, нудный, чувак! — У-у! — счастливо взвывает кто-то усатый и, поднявшись с места, метко бросает в ведро, стоящее на самом краю сцены, несколько монет. — Триста иен на бутылку саке для Лысого Плаща! Заслышав это, Сайтама торопливо извиняется перед распинающимся об его хамстве Ездоком и, выплыв снова на сцену и опустившись на корточки перед ведром, достает из него триста иен. Сегодня определенно его день. Когда Сайтама, деньги уложив в один из нагрудных карманов, усаживается туда, где и сидел, и поднимает голову, то видит, что Ездок и Генос негромко что-то обсуждают (первый — жестикулируя, второй — стоя светящимся, притом буквально, фонарем со склоненной головой). Вскоре они оба скрываются за дверью, ведущей в коридор, а минуты через полторы, когда у некоторых уже зарождаются первые рвотные позывы заползти на сцену, Генос, одетый в короткую ему розовую рубашку Соника, выходит оттуда и размеренным, спокойным шагом идет к трибуне. Почти удивленно, но с приятным призвуком: — Сайбер-демон! Брызнув вином на свое декольте: — Ах… О, ангел мой, тебя так давно не было! Рыгнув в кулак, вытерпев немного и принявшись рыться в карманах накинутого на спинку стула пиджака: — Я… я тут… Черт, забыл… В общем, Сайб… Дерьмо! По памяти не смогу. Геноса прозвали Сайбер-демоном, потому что он подыгрывал однажды Ездоку, одевшись в Ама-но-дзакуи (и будучи при этом киборгом), так что, ну, логично ведь. Кличка въелась в его образ на ура. Он оборачивается на Сайтаму с каким-то неясным выражением, и тот, поняв, что тупит дико, встает, хотя только-только сел, и принимается разгребать коробки со всяким театральным дерьмом, высвобождая два одинаковых шестидесятикилограммовых динамика, которые взваливает, обхватив, себе на плечи и после располагает вроде бы как симметрично по бокам сцены, с обеих сторон от Геноса. Небольшой буфер по колено высотой он ставит перед трибуной. Ставит — и слышит то грудное гудение, не то здоровое киборжье урчание, не то болезненную неполадку. Распрямляется и, на Геноса стараясь не смотреть, улепетывает обратно за занавес. Генос приступает, предисловие и даже название не зачитав. — Как давно смерть дернула за струнку боли! — ртом он не движет; гудят его голосом динамики. — Но вибрирует она еще сейчас. Мне пятнадцать было. Как-то раз я на полу лежал; передо мной… Ему не свойственно особое разнообразие в тематике сочинений: пишет он или о чем-то футуристичном либо роботичном, иногда уносясь в какие-то беспробудные дали терминологии, или о пережитом, или (чрезвычайно редко) о творящемся в мире, о катаклизмах, как правило, и их восхитительной мощи. — Я падал вновь в объятья этой тьмы. И вдруг — прошло. Я выполз, наконец. Окреп. И «телом» двигать стал. Но… Сайтама ныряет в сумку и увлеченно в ней роется, ища очередную банку дайдо. Вроде бы вишневая оставалась, самая годная. Около месяца назад такая мощная распродажа произошла, что у него дома, невзирая на усиленное потребление, до сих пор стоят шесть ящиков — шестьсот банок. В определенный момент он начал испытывать колкую боль в желудке, если пьет дайдо давно не евши. Но это, знаете ли, так дешево и вкусно, что у Сайтамы в первые дни после покупки аж челюсть сводило и пальцы на ногах поджимались от удовольствия. А может, и просто от чрезмерной сладости, но он предпочитает первый вариант. — Я был окончательно испорчен. И хотя Кусено (док) мне объявил шутя, что бес болезни насмерть им убит, дрожь не остыла и остался стыд. Генос настолько же строгий обычно, насколько прямо держит спину. Не то чтобы Сайтама отслеживает поведение коллег (ладно, чье бы то ни было поведение), но это бросается в глаза на фоне… людей? Генос, конечно, киборг, но ведь «человек» — это не тело, а душонка и мозги, разве нет? Сайтама подтягивает колени к груди и кладет на них подбородок, разглядывая длиннющие дреды Фиша. Как бы то ни было, на сцене Генос часто скользит по своим переживаниям о неполноценности и переполноценности своего тела. — Мои глаза — фотографу сродни: позволь им, прикажи — и они запечатлеют вмиг любой… Сайтаме нравится его голос, выходящий из чрева колонок. Он не вслушивается в текст, слов намеренно не разбирает, ибо это, как правило, скука смертная, но абстрагированное от смысловой нагрузки звучание расслабляет, потому что Генос сейчас говорит почти без эмоций, а таковые здесь по большей части наиграны, и от них уже уши вянут. — Оно… оно на веках изнутри закреплено и медлит там. И если через час закрою веки — снова видит глаз… — Пауза несколько затягивается. — Его. Сайтама, подперев подбородок одной рукой, во второй вертит блок. А это приятно. С чего бы такая забота? Он переводит взгляд с блока на Геноса. Что здесь забыл этот парень, могущий позволить себе такое роскошное кибернетизированное тело? Богатый Маска по доброй памяти тут выступает, а Генос начал буквально полгода назад и от контрактов отказывается. — В глубине жестких дисков работает дрон, проверяя контакты, сверяя нули. Обмануть его шанс один на миллион, даже если сплотятся все люди земли… Сайтама сдергивает с блока пленку, вытаскивает из него угловую пачку и, ее открыв, нюхает три плотных ряда сигарет, пахнущих вяжущим сладковатым. Хм. Варианта, выходит, три: или тихонько поползать, пригнувшись, по залу, спрашивая у всех подряд, не найдется ли того самого, или от Геноса снова прикурить, прямо так, на сцене, или не курить. Нет, ну знаете ли! .. Курить охота, содержимое зала уже в той кондиции, в которой может снять ботинок и им больно по лысине шлепнуть, а то и шпилькой в глаз попасть, ибо «не отвлекай, я тут пытаюсь собрать свои промаринованные мозги в кучку и разобрать, о чем он того», а Геноса смутить такой просьбой, мол, высунь-ка, будет нелегко, и после того случая с Соником Сайтама в этом уверен. Он стает чуть сбоку от занавеса, им закрытый от зрителей только наполовину, с сигаретой в зубах, и смотрит в зал, где все так соблазнительно курят, что грех не. Генос почти незаметно поворачивает голову, на него глядя, и начинает бледно, после — ярче светиться. Сайтама не может знать наверняка, но появляется неприятная догадка: тот его сканирует. Генос вещает, как и вещал, но дискомфорт, вроде как ощущение душевной наготы, отступает только тогда, когда он отворачивается. — В подконтрольных движениях пульсирует жизнь… В определенный момент на рубашке снова вспыхивают два разрастающихся пятнышка, но он не обращает на это никакого внимания: должно быть, только рад Сонику насолить. Зал максимально деликатно подмечает: — Ебать, Сайбер, горишь! — Горим!!! — Это я должна была первой его отжарить! А он сам!.. Не, ну это судьба. Дас Лос или как там. Сайтама подскакивает к нему в два широких прыжка-шага и, взяв за плечи, разворачивает лицом к себе, чтоб от горящей рубашки прикурить. После прижимает к пятнам ладони, чтоб затушить, но грудь у замолкшего Геноса жутко горячая, так что он руки решает все-таки не прижимать и попросту прихлопывает углящееся розовое, пачкаясь пеплом. — Ну чувак, — Сайтама отряхивает ладони друг о друга, для надежности вытирает их о штанины комбинезона и вытаскивает наконец Мальборо изо рта. — Аккуратнее будь, лады? — Все? Того? Не горит? — спрашивает прокуренный женский голос из середины зала. Сайтама оттягивает розовую ткань и заглядывает в дырку. — Не горит. Рубашка на застывшем Геносе, пожелтевшем точь-в-точь как банка из-под лимонной дайдо, вспыхивает огнем: едко полыхают плечи, локти, шесть дюз на груди. — Еба-ать! Несколько человек срываются с мест, чтоб его потушить, но тормозят, когда осознают, что тушить огонь саке или текилой весело, разумеется, но в плане эффективности совершенно отстойно. Сайтама, спешно пихнув Мальборо обратно в зубы, по рубашке хлопает-хлопает, но поняв, что ее не спасти, разрывает, сдергивает с Геноса и гасит, швырнув себе под ноги и быстро — за несколько секунд — затоптав. — Какой ты… э-э… вспыльчивый, — Сайтама поднимает рубашку с пола и перекидывает через свое предплечье, как официант — тканьевую салфетку. — Ты сломался? Будет еще коротить? Ау? Тебе помочь? Эй? Может, штаны снимешь? Генос отмирает и кривит лицо в возмущенном, почти испуганном выражении. Поняв, что ляпнул что-то не то, Сайтама спешно добавляет: — Сгорят ведь, — и не менее спешно покидает сцену. Генос долго молчит, прежде чем повернуться к залу и, руки положив на край трибуны и на них глядя, открыть, отключавшись от динамиков, рот. — Все мои сны, увы, версии 0.3. — Тихо; зал буквально дышать прекращает, чтоб его слова разобрать. — Я расскажу тебе о них когда-нибудь… Сайтама, насильно уткнувший свой нос в мангу, аж вздрагивает от неожиданности, когда геносово бормотание сменяется громким плачущим гласом. — Я режу провода! — Пальцы с сенсорными подушечками проминают древесину трибуны. — Сейчас или никогда! Вот за это его, наверное, и любят. Да, здешняя звезда — Милая Маска, но строгий Генос иногда — очень иногда — распаляется и выстреливает огненной харизмой. — Монстр тоже хочет любить! Ты прочтешь это в его глазах! Он светится так ужасающе сильно, что зрители, закрывая глаза ладонями, болезненно стонут, а Сайтама отрывает нос от Фиша, потому что блики на лаковом покрытии страниц слепят, и, сильно щурясь, Геносу в спину глядит. — Но если прямо об этом спросить, в этих блядских глазах лишь проявится страх!.. О, матернулся? У Геноса ромбовато-треугольные черные позвонки, небольшим гребнем выступающие меж спинных пластин. — Монстр тоже хочет любить! Из его рта вырывается хороший шмат пламени; зал шугается, после — восхищенно ахает. А по щеке масло стекает. Оно как. — Монстр тоже хочет тепла! Сайтама по неосторожности роняет сигаретный пепел и растирает его по полу подошвой кроссовка, параллельно ковыряясь левой рукой в сумке в поисках солнцезащитных очков, которых там не оказывается. — Не стерплю. Я должен сказа… Генос даже не договаривает: разворачивается, лакированные древесные щепки с трибуны на пол стряхнув, и, зайдя за занавес, подходит к Сайтаме. Тот поднимает голову и загораживает глаза рукой, слегка раздвинув пальцы на ней. Это масло у него на лице? Покоробило мальца, ничего не скажешь. — Ась? Кто-то громко спрашивает: — О… Это вот щас была агапэ или мания? Жутко гудит. И пар, что кипяток, во все стороны. Сайтама, схватив мангу, чтоб не попортилась, отползает подальше. Зал что-то бурно обсуждает. Генос, пышущий воинственной уверенностью, произносит так, будто испепелять его сейчас будет: — Сайтама-сан. Фу, ну что за привычка так его называть? Он что, старпер для него? — Ну чего? — Сайтама через силу убирает руку от лица. — [Систе… ем-мная ошибка... shutdown,] — отвечает Генос. Глаза его тухнут, а вместе с ними — корпус; он опускает голову и руки. — Ё… — Сайтама поднимается на ноги и тычет пальцем в горячий силиконовый лоб. — Генос? Эй? Генос никак не реагирует. — Ох, — Сайтама аж затянуться забывает. — Че ж делать-то? Спустя несколько мгновений Генос — облегчение-то какое — вновь начинает гудеть, только тише, намного тише, и открывает глаза, зеленые и совершенно мертвые. Когда он моргает — возвращается и оживает ярко-оранжевая радужка, в которую Сайтама, фильтром коснувшись своих губ, бездумно вглядывается. Ха. Сейчас — не щелкает. Ха-ха. Генос смотрит на Сайтаму с абсолютным непониманием и, кажется, даже с легким испугом, а когда с его подбородка срывается вниз и громким плевком разбивается у ног черная слеза, он утирает масло со скулы и глядит на чернильно блестящие пальцы. — Ты в норме? — Сайтама, выдыхая дым, поворачивает голову в сторону. Генос не отвечает. Подавившись комком-извинением, уходит молча и спешно. Сайтама не успевает досчитать черные позвонки и, обернувшись, опускает взгляд на мангу. На открытом развороте трахаются Фиш и Сейн. Все-таки к экшену пора возвращаться, читать про героев, злодеев, битвы, метеориты, взрывы, инопланетян, роботов… и монстров.