Trouble

*** В комнате почти темно, синий вечер умирает за окном, и Чимин следит за ним неотрывно, почти не моргая. В этом мгновении совсем нет ничего примечательного, кроме, разве что, преодоления, Чимин застывает в нем, словно в вязком воздухе, оцепенело барахтаясь и теряя последние силы. Его скрутило посреди репетиции - всего лишь съел что-то не то, как в детстве бывало, когда объедался пусанскими креветками - и смех, и слезы, только от этого ничуть не легче. Как и тогда, когда он рухнул в обморок, комично надув щеки. Он лежит в наполненной сумерками комнате, боль, чувство вины и разочарования (в себе) мясорубкой проворачивают внутренности, и Чимин старается не захлебнуться во всем этом под четкие биты их музыки из зала. - Усилия, усилия... А шанса на успех все нет, - отпевает на записи голос Джина. Он шмыгает, сжимая кожаную обивку так, что сводит пальцы. Сумерки становятся темно-синими, почти черными, когда приоткрывается дверь, и свет, просочившийся в узенькую полоску растворяется и оживляет темноту. - Чимин-а? Спишь? - звучит нерешительный голос Намджуна, и он тут же прикрывает за собой дверь. Чимин несколько секунд даже не знает, с какой стороны тот остался, пока не поворачивает голову на шорох: Намджун уже тут, он вздыхает, усаживаясь на пол рядом с ним. - Все в порядке! Еще немного полежу и приду к вам, хен, - поспешно заверяет его Чимин. Голос выдает его - еще более тонкий и слабый, чем обычно, и от обиды (на себя) снова жжет глаза. В желудке тоже горячо, и Чимин беззвучно пораженно стонет. - Я знаю, - спокойно замечает Намджун, подпирает щеку рукой и, кажется, погружается в свои мысли. Чимин же, отводя мокрый локон со лба, думает о том, как тяжело даются тому иные лидерские обязанности, а еще о его врожденной нечуткости: остаться одному хочется мучительно. - Ты знаешь, во времена Чжуан-цзы.. - вздыхает вдруг задумчиво Намджун. - Если ты опять со своей мозговыносящей философией, я умру сейчас, хен, - нервно смеется Чимин. - Я... - ...все было как-то проще. Чжуан-цзы - это тот, которому снилось, что он бабочка, помнишь? - хмыкает Намджун, будто не слыша. Чимин с безумной вымученной улыбкой уставляется в потолок. - К нему как-то пришел один симпатичный паренек. Знаешь, из ловких таких, типа нашего Кукки, - и давай спрашивать: вот все говорят, что ты самый мудрый, а ответь, мертвая или живая бабочка у меня сейчас в руке? Бабочка-то была живая. Она щекотно перебирала в ладони лапками, но он мог просто сжать руку - и это стало бы неправдой. Чимин выдыхает протяжно, чуть поворачивая к нему голову, будто хочет что-то сказать. Намджун продолжает озвучивать свои мысли вслух, глядя в совсем темное окно. - Чжуан-цзы даже не посмотрел на него. Только тихо произнес: "Все в твоих руках". Он замолкает. С минуту слышится только частое, чуть рваное дыхание Чимина. - Мне хочется сказать, что ты перечитал про бабочек, хен, - говорит наконец он с усталым смешком, глотая "у меня вообще-то тут живот так болит, а ты". Намджун отрывается от окна, разворачиваясь к нему и улыбается широко и странно. Будто кому-то за его спиной. Очень естественным движением, настолько естественным, что Чимин даже не успевает отразить, он кладет руку ему на живот, забираясь под ткань прилипшей футболки пальцами, и осторожно, большим, гладит. Спокойно-уверенными спиралями. - Это все куксу. Сразу мне не понравился, - буднично говорит он. Движения становятся более размашистыми, он гладит уже ладонью, Чимин внутри смеется растерянно и зажмуривается так, что мокрые ресницы слипаются друг с другом. - Думаю, я сдохшая бабочка, хен - быстро, на диалекте, бормочет он. - Нет, - тут же подхватывает Намджун, и на миг его ладонь замирает, он улыбается и произносит. - Живая.