Back to the beginning

Джедай должен быть сильным. Спокойным. Джедай — это хладнокровность и выдержка в тот самый момент, когда рядом с ухом жужжит выстрел бластера или над горлом брызжет искрами меч врага. Это способность выстоять даже тогда, когда кажется, что выхода нет. Но Рэй не джедай. На самом деле она даже не падаван. Она никто. Потерявшаяся девочка на окраинах галактики. Без имени, без родных, без ничего. Тысячелетний Сокол, ставший ей новым домом, это всего лишь еще одна жестяная коробка, в которой так хорошо прятаться. Лучше всего она умеет прятаться. Вот и все. По ночам она лежит в своей комнатке, два на два, уставившись в потолок, обитый листами жести. Всего в нескольких сантиметрах от ее головы за обшивкой потрескивает космос. Он гудит и стонет, ворочаясь неуспокоенным тысячеглазым животным, вечно голодным, вечно пустым. И Рэй чувствует себя такой же. Это обоюдоострый клинок, заточенный по самую рукоять. Она боится бодрствовать. Она боится засыпать. Разум куда умнее ее. Он стирает сны один за другим, оставляя только размытые воспоминания. Они такие смутные, что Рэй забывает их всего через несколько минут после пробуждения. Ей остается только пялиться на свое отражение напротив. Изломанная и скомканная вторая она смотрит по-другому. И дело не в дрожащем свете вечно перегорающих ламп корабля. Она все помнит. Каждый сон. До последней мелочи. И это дает ей право ухмыляться, раскалывая лицо на две половины, наискосок. Рэй странствует по картам, она закрывается в центральном отсеке и садится на пол, раскладывая старые карты рядом с собой. Бумажные и пластиковые кусочки соединяются в круг, а сверху над ними плывет проекция из миллиардов звезд в своем уменьшенном варианте. Рэй водит пальцами по картам и старается запомнить дорогу. Вперед, налево, чуть левее, вперед, наискосок — она создает себе пути отступления. Голографические звезды осыпаются на ее волосы и застревают там, поблескивая, когда Тысячелетний Сокол заходит в очередное пике перед прыжком, но она уверена — однажды она найдет то, что потеряла. Карты помогут ей. Время. Вот чего не хватает остальным. Когда за порогом тебя ждет война, ты перестаешь думать о чем-то другом. Все время бежишь куда-то, сражаешься с кем-то, и ждешь-ждешь-ждешь, когда же наступит хоть секунда передышки. Почему-то все смотрят на нее так, словно она обязана с этим что-то сделать. От испытующих взглядов Рэй становится неловко — она не привыкла быть в центре внимания, и она перестает появляться в компании по вечерам. Теперь она понимает Люка. Когда все ожидают от тебя куда больше, чем ты можешь отдать, в конце концов, хочется исчезнуть. — Ты должна… — Ты должна… — Это ты, что сможет… — Мы уверены, что ты… Это сыплется на нее со всех сторон, напоминая камни на погребальной церемонии, один за другим они падают на крышку гроба, чтобы несчастный не смог вылезти обратно, случись ему воскреснуть. — Учитель, я не уверена, что смогу, — она решается сказать это Люку. Если говорить честно, то она даже не его падаван, и называя его учителем, просто кривит душой. Но тот совсем не удивляется. Просто кивает: — Я знал. Никто не смог бы. Никто. Она не знает, о чем он сейчас — о ней или о себе, но камни, придавившие ее, превращаются в песок. Если она перестанет барахтаться, то возможно сможет однажды выползти. Снов становится больше, и теперь Рэй не помнит, каково это спать без них. Стоит ей закрыть глаза, как на нее накатывает темнота. Вязкая и неторопливая, она плещется под кроватью, почти доставая до простынь и одеял. Рэй подтягивает ноги к груди и скручивается в клубок, стараясь не думать ни о чем. Ей бы забраться повыше, но даже так от того, что прячешь внутри себя, не убежать. Ставить блок — это первое, чему учит ее Люк. Оградить себя от чужой Силы. Рэй закрывает глаза и представляет себя дома. Она в пустыне, одна на долгие километры вокруг, и океан песка поднимается и опускается перед нею. Пустыня дышит, живая и суровая, а в воздухе танцуют золотящиеся на солнце пылинки. Темнота сюда не пробьется, поэтому она зачерпывает песок и пересыпает его в ладонях. На ум приходит ассоциация с часами, и Рэй кажется, еще немного и она станет ими. Стеклянной и ломкой. Но стоит ей отвлечься, и за спиной возникает изображение чего-то темного. Опасность — кричит ее подсознание, и по спине ползут мурашки. Это ее мирок, но даже он не безопасен. Во сне темнота наконец добирается до ее постели. Чернота заливает простыни и скользит по лодыжкам, как пятно грязи, она обвивается вокруг них и тянет за собой. Рэй просыпается с криком и бессмысленно ворошит одеяла, перебирает их в поисках неизвестно чего. Она заглядывает под кровать, но обнаруживает там только коробки с одеждой — никакой темноты. Кожа на лодыжках горит, как будто это все было на самом деле, а отражение издевательски скалится и дрожит. Что-то похожее уже было, и когда Рэй дотрагивается до зеркальной стенки, она вспоминает. Все когда-то уже было. Темнота сминается как бумага, чтобы обрести четкость. У темноты очертания человека, высокого, запрятанного под многочисленные слои одежды. Укрывшего лицо маской. И его руки без перчаток оказываются теплыми на ощупь, когда скользят по ее скованным лодыжкам. Они гладят, поднимаясь к коленям, а Рэй пытается отвернуться, потому что не понимает себя. Она перепугана до смерти. Но это простое прикосновение отдает лаской. Оно нежное, аккуратное. Беглое. Руки уверенно продолжают свое движение, вырисовывая странные узоры на легкой ткани, и по внутренней поверхности бедер расползаются мурашки. — Не надо, — язык неловко цепляется за зубы, путая слова, — пожалуйста… — Тшшш, — мужчина в черном поднимается на ноги, и механический голос гудит у ее лица. Но она знает, что будет дальше, поэтому извивается и дергается, расцарапывая запястья в металлических кандалах. Его теплые руки на мгновение замирают у кромки штанов, а затем скользят под резинку пояса. Он забирается ей в голову, и боль путается с наслаждением, острым и убийственно-четким. А металлическая маска прижимается к ее щеке, будто они любовники, холодя кожу, и темнота накрывает ее своим покрывалом. Теперь, когда она начинает вспоминать, разматывать клубок куда проще. Рэй видит невидимые нитки, налипшие на ее горле, она ложится на пол рядом с кроватью, и закрывает глаза. Темноты так много, что она поднимается по стенкам ее комнаты и плещется под самым потолком. Теперь уже поздно бояться. Он стирает это воспоминание из ее головы. Стирает прикосновения и слова, как будто это дается ему с легкостью. Вытравливает мысли одну за другой, заменяя их темнотой, а затем садится перед нею, скованной по рукам и ногам, и снимает маску. — Поговори со мною, Рэй, — у него обычный человеческий голос и уставшее лицо. — Зачем тебе все это? У тебя же нет дома. У тебя же нет никого. — Выпусти меня! — та Рэй, Рэй из ее отражений с только что стертой памятью, вырывается с новыми силами и кричит. — Чертов урод, просто выпусти меня! — Как ты смогла? Все это время держаться на одном никчемном полузабытом обещании? — его вопрос сбивает ее с толку, и она забывает, что еще, колкое и обидное, хотела сказать. — Никто никогда бы не вернулся, понимаешь? Он не смог бы. — Почему… откуда ты знаешь? — Рэй смотрит, как ее лицо трескается, и под маской напускного гнева и решительности проступает страх. — Ты все врешь, откуда тебе знать… — от голоса остаются только жалкие остатки. — Потому что я хотел сделать это слишком много раз, чтобы забыть, — он качает головой, — Рэй. Все когда-то уже было, нужно просто вспомнить. — Нет! — это не паника и не страх. Просто отрицание. — Нет-нет-нет-нет-нет… — Рэй твердит как заведенная, не понимая, почему ее трясет, почему из глаз сыплются слезы, а в ушах глухо стучит кровь. Она цепляется взглядом за его глаза, чтобы не упасть в обморок, и видит, что они не лгут. — Ты обещала мне, что будешь любить меня вечно, — в его голосе проскальзывают веселые нотки, когда Рэй слышит щелканье металла. Он вынимает ее из пыточного кресла, тащит на руках и укладывает на пол, все еще придерживая. По онемевшему за столько времени в одном положению телу маршируют иголочки. Руки и ноги напоминают желе, и Рэй только кривится, когда они не слушаются ее. Ей ни за что не сбежать сейчас, она даже пальцем двинуть не может. Поэтому приходится слушать его, стараясь не встречаться взглядами. — Ты была маленькой, вот такой, — и Кайло машет рукой, показывая ее примерный рост. — Все воображала себя взрослой. Хотела делать то же, что и мы. Здесь у тебя шрам, напоролась на стекло, — он гладит по давно зажившей белой полоске под коленкой, — ты не помнишь. Мир кружится, когда он отпускает ее, склоняясь сверху, и его очертания размываются вместе со слезами, закрывая собой свет. — Я скучал, Рэй, — шепчет он и наклоняется еще ниже. Это не похоже на секс или на изнасилование. Рэй просто наблюдает за ним, целующим ее шею, плечи, разматывающим бинты на руках, стягивающим одежду. Тело все еще не слушается ее, налившееся оцепенением, и поцелуи и укусы остаются неощутимыми. Это похоже на знакомство заново. Он аккуратно приподнимает ее бедра, чтобы войти, и табун мурашек заставляет Рэй захлебнуться от наслаждения. Это не она, это просто тело, но каждый толчок вызывает тихий стон. Они застревают в горле, перекрывая доступ кислорода, и Рэй больше не может плакать. Лицо горит, и тело вместе с ним. Ее всхлипы путаются вместе с его дыханием, а потолок кружится, расплываясь и снова собираясь четкими линиями, сходящимися в центре. Бен нависает над ней, и его рот почти касается ее рта, до поцелуя остается всего несколько миллиметров, когда он входит в ее разум и возвращает воспоминания обратно. Его зовут Бен, и он заплетает ей волосы. Его зовут Бен, и он катает ее на плечах. Его зовут Бен, и она бежит к нему первому, когда режет ногу о стекло. Его зовут Бен, и он падаван, а она никто. Просто маленькая девочка с другого конца вселенной. Его зовут Бен, и она смотрит, как он убивает остальных детей. Световой меч жужжит, рассекая воздух, а она хочет спрятаться. От него. Его губы почти касаются ее губ, и это даже не поцелуй, это то, что держало их на расстоянии друг от друга целую вечность. Рэй откидывается назад и кричит, содрогается от боли и оседает назад в его руках. Темнота, укутавшая его по горло, накрывает ее и заполняет изнутри. Но от нее отдает горечью. Она просыпается, все еще содрогаясь от оргазма. Тело, помнившее его прикосновения, не хочет отпускать даже воспоминания, и Рэй неловко садится, двигая замлевшим телом. В ее каюте все еще темно, но чернота больше не кажется чуждой и враждебной. Это просто ночь, и, подняв глаза, Рэй видит в иллюминаторе звезды. Их слишком много, чтобы не найти дорогу обратно. Сокол приветственно гудит и стонет, встряхиваясь после гипер-прыжка, а Рэй наощупь добирается до центральной комнаты. Она ходит по звездным картам, морщась, когда пластиковый уголок одной из них впивается в босую пятку. Ей нужен только один фрагмент. Она возвращается обратно к самому началу.