Vendetta

***

      Солнце светило очень ярко. Неподобающе ярко для такого дня. Безветренно, деревья молчали. Молчало и большинство родственников. Александр отстранённо стоял метрах в трёх от супруги Фредериха. Стоял и не понимал, что сейчас в нём происходит? Что именно ему нужно сейчас чувствовать? Он знал, скоро Иоганна подойдёт и обнимет его как родного, сдерживая слёзы. Это будет самое сложное за сегодня. Он тоже обнимет её, покажет на лице всю горечь утраты, но в то же время постарается не выпустить эту боль из себя. Не выпустить.       Александр ощущал себя дряхлым стариком, не могущим выпрямить спину и расправить плечи. Внутри звенящая пустота, ни одной эмоции, выжженная Адским пламенем степь. Барон мимолетно провёл рукой по волосам, вспомнил свое отражение — в черной шевелюре всё ещё серебрились седые волоски.       Подняв голову, мужчина снова встретился с ней взглядом. В его глазах Иоганны не было ничего. Абсолютная пустота, черная и безысходная. Через секунду, она прикрыл веки, словно взгляд Александра был невыносим. Открыла снова. В беспросветной черноте плескались застаревшая боль, годовая усталость, но, все же, некоторая успокоенность.       Непривычно было видеть её такой. Иоганна была женщиной с умом твёрдым и проницательным, считавшая образцом совершенства главным образом гордость и уважение к себе самой. Она не признавала кокетства; она не нуждалась в нём, выделяясь среди женщин и без него; вызывающие манеры оскорбляли её представления о достоинстве, с которым надо держать себя.       Но он понимал её, и был готов к этому.

***

      «…Скоро я отправлюсь в великое путешествие. Всю правду, все секреты бытия можно узнать в один момент, но потом их некому будет передать. Но один из них я могу передать тебе уже сейчас…»       Он откладывает письмо в сторону и закрывает свои глубоко-синие глаза. Несколько кратких секунд он, совершенно не шевелясь и не дыша, сидит в кресле подобно безжизненной мраморной скульптуре. Через мгновение по залу эхом разносится безумный, громкий смех. Через ещё одно мгновение смех утихает и огромная комната погружается в неестественную тишину.       Он открывает глаза и вновь берёт завещание в руки, с завораживающим интересом вглядываясь в замысловатые строки.             «…Привет, отчаиваться не надо.       Бессель.»       Воспоминания обрушилось на него беспощадной волной, лишили дыхания, заставили потерять почву под ногами.       Он встаёт с кресла, подходит к окну и замирает в тени, глядя на улицу. В саду на скамейке сидит старый слуга, что-то бормоча про какую-то Венеру. Возле калитки застыл мужчина лет тридцати, с жалостью глядя на него. Вот еще две души, которым при луне нет покоя. Александра они не замечают, но он мысленно разделяет их тоску. Сколько же еще в этом мире таких мающихся при полной луне!       Чуть позже слуга пойдет пить чай с нелюбимой супругой, а его наблюдатель отправится к себе домой. А барон так и останется у окна, взирая на широкие потоки лунного света — дороги, по которым бредут герои старых историй, каждый своим путем. И он бы отправился вслед за ними, но не может.       Уже стемнело, и в лиловом небе появилась бледная равнодушная луна.       — Я найду. Я обязательно найду.       Сын. О Господи, у него есть сын. Он даже не предполагал, что у него есть ребёнок.       Лишь зайдя в свои покои, он наконец позволил эмоциям выйти наружу и бессильно ударил кулаком по стене, стараясь не терять самообладания.       Он предпочёл бы выпить элексир амнезии, чтобы забыть о письме. Волной в нём поднимается страх перед возможной встречей. Впервые за столько он понимает, что у него есть. Впервые за столько лет он испытывает чувство стыда за своё состояние и чувство досады за бесцельно потраченные годы. А ещё впервые за столко лет у него появляется желание выйти из чёртового замка и пойти туда, где, должно быть, находится его сын. Кажется, там всё-таки есть жизнь, и только что проклятое письмо с лёгкостью доказало ему, что она не стоит на месте, она идёт, пока он продолжает сидеть взаперти и безрадостно влачить своё существование.       Несмотря на разочарование и унижение, сомнения раздирают Александра на части, а он не любит сомневаться. Есть только одно правильное решение — ещё раз отправиться к единственному человеку, способному пролить свет на всё это, и во что бы то ни стало добиться от него хоть каких-либо сведений. В любом случае, лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего сделать не успел.

***

      Сидя в своей комнате, Даниэль вновь и вновь перебирал в памяти события своей жизни. В конец измучив себя этими мыслям и лишившись сна, он решил, что ему необходимо отвлечься. Особых развлечений в замке не было, впрочем это искупалось огромной библиотекой.       Но сегодня ему не суждено было до неё добраться: проходя мимо одного из кабинетов барона, он услышал яростный голос Александра. Среди этой гневной тирады, он, казалось, уловил своё имя. За что барон мог быть зол на него? Решив выяснить это прямо сейчас, Даниэль приоткрыл дверь и заглянул в комнату.       Барон сидел за столом в конце комнаты, было видно, что он уже на грани усталости. А Даниэль замер на пороге, не сводя с него взгляда, буквально пожирая глазами эти устало ссутулившиеся плечи. Длинные бледные пальцы, словно воздушные, обхватывающие перо. Черные волосы, забранные в высокий полуразвалившийся в художественном беспорядке хвост. За упавшими на лицо прядями нельзя увидеть беспокойство и тревогу в глазах, обычно глядящих на мир с презрением и странной тоской.       Каждый день, общаясь с разными людьми, удивляешься тому, что самые достойные из них — одиноки. Их отличает харизма, живой аналитический ум, хорошее воспитание и манеры, за которыми всегда спрятан сильный взгляд, в котором едва просматривается небольшая грусть. Они более глубоко страдают, реже идут на контакт, тяжелее переживают неудачи. Но каждый раз, сгорая в отношениях дотла, они возрождаются из пепла, становясь еще более совершенными и более сильными. И снова, и снова начинают всё сначала. Им чужды стереотипы современного общества, им невозможно навязать чужое мнение. Независимо от того, мужчина это или женщина, они в поисках такого человека, рядом с которым будет тепло и спокойно.       — …Как я боюсь, что ты ошибаешься, Фредерих. Я свыкся с мыслью, что она поступила так со мной, но мне сложно поверить, что Елена могла поступить так даже со своим ребёнком. Да есть ли для неё хоть что-то святое? Этого не говорят, но мне всегда хочется сказать, крикнуть: Господи Боже мой! Да я ничего от Вас не хочу. Вы можете уйти и вновь прийти, уйти и никогда не вернуться — мне всё равно, я силён, мне ничего не нужно, кроме моего сына! — Голос из тонкого превращается в громогласный.       Проходит несколько минут, прежде чем Даниэль понимает, что наступила тишина. Он не может даже предположить, о чём сейчас думает Александр. Юноша чувствовал, что проник во что-то личное и сокровенное, что ни один человек не доверил бы никому. Невольно становилось стыдно — за то, что был свидетелем минут слабости. С Александра сталось бы прогнать его. Даниэль не стал дождаться этого, выйдя в коридор и осторожно притворив за собой дверь.       Нет таких секретов, что не вырываются из сердца наружу.       …Слова в книге отказываются соединяться в связные предложения, скомканными урывками блуждая где-то на краю сознания и не желая придавать читаемому хоть какой-то смысл. Постепенно значение услышанного проясняется. Подумать только, у Александра есть сын! Но почему тогда Даниэль никогда не видел даже намёка на его существование? Даже барон при всём хитроумии не мог так спрятать человека. Да и зачем? Быть может, он и сам не знал о существовании наследника?       Мысли непроизвольно переметнулись на его собственное детство. Даниэль так и не смог объяснить себе, что заставило его поднять глаза. Взгляд упал на портрет барона.       Разные лица — одинаково сжатые губы. Одинаково склоненные головы и сцепленные, побелевшие пальцы рук. Стоя перед портретом Александра вон Бренненбург, Даниэль с ужасом осознавал, что стена между ними никуда не делась — наоборот, сейчас она казалась особенно реальной: протянешь руку — и непременно наткнешься на нее ладонью. К сердцу тягостной волной подкатывало отчаяние.       В глазах невыносимо защипало. Даниэль дорого дал бы за то, чтобы развернуться и уйти из этой комнаты, вернуться к своей жизни, которая только стала казаться привычной, и не искать больше встречи с отцом, и навсегда вытеснить из памяти все горькие воспоминания и переживания. Но нельзя. Нельзя уйти — и нельзя оставаться так, нельзя стоять здесь и молчать, молчать, минута за минутой.