Зима

      Семецкий ушел в середине октября.       Рэд проводил его до границы. За руку, как ребенка, протащил мимо мародерских банд, бешеных стай, вставших стеной аномалий, вояк с их колючкой, вышками и минными полями.       И отпустил.       Они долго молча смотрели друг на друга.       Потом Семецкий сделал шаг – не за Периметр, к Шухову – обнял порывисто. Заскрипела под пальцами потертая кожа плаща. Рука легла на затылок, притянула ближе, заставила уткнуться в пыльное камуфлированное плечо.       - Я вернусь, - висок обдало теплом дыхания. – Вернусь. Веришь?       - Конечно, - хмыкнул Рэд.       Соврал.       - Двух недель не пройдет, - Семецкий отстранился, улыбнулся. – Обещаю.       Шухов тогда не смог просто развернуться и уйти. Застыл соляной статуей, глядя, как долговязая фигура Вечного исчезает в сыром утреннем тумане Большой Земли. Боялся моргнуть, пока резь в глазах не стала невыносимой, а ожоги на щеке не защипало.       После он ждал. Прятался в медленно осыпающихся бетонных коробках Припяти. Бродил молчаливым призраком по исходящему паром, плавящемуся под ветвистыми разрядами Электр рубероиду крыш. Подолгу стоял без движения на ржавых скрипучих перекладинах гербов шестнадцатиэтажек, вглядывался в туманное марево горизонта. Вслушивался в Зону, в надежде уловить биение знакомой жизни.       Продрогшие монолитовские снайперы почтительно кивали ему вслед, не рискуя лезть с расспросами, и вновь приникали к биноклям и прицелам.       Отчаявшись, он вломился в тот самый дом на окраине Припяти. Побродил по пыльной комнате, повалялся на аккуратно заправленной постели, зачем-то выглянул в окно. Нашел в серванте короткую записку для Ромки Бабуина. Даже баню проверил – никого, конечно же.       Что мешало ему провести те две недели в этом доме? К чему была та спесь, какой теперь прок от его гордости? От дурацких принципов, из-за которых он не смог остаться? Хотя бы просто не отказываться от кофе?       Почти трое суток он провел на разложенном диване - том самом - пытаясь вспомнить запах кожи, волос... Но одеяло пахло пылью и мышами. Будто и не было никогда Юры Семецкого.       Закончился октябрь.       Рэд практически поселился в доме. Даже если уходил – старался побыстрее вернуться. Словно надеялся в один прекрасный день проснуться от скрипа двери и знакомых шагов.       Он и не подозревал, что раньше постоянно и неосознанно ловил Семецкого «в эфире». До тех пор, пока голоса чужих жизней не превратились в бессвязную какофонию, которую мозг все пытался превратить в упорядоченный ритм, но раз за разом терпел поражение: исчез некий стержень, лейтмотив и мелодия распалась.       Зима неохотно вползала в Зону, огрызалась редким колким снегом, тонкими узорными льдинками по краям невысыхающих луж. С обложенного тучами неба непрерывно сочился влажный холод, разбавлял кровь, впитывался ноющей болью в обожженные кости, разъедал застарелые шрамы.       Однажды ночью за окном раздался оглушительный треск, больше похожий на взрыв. Выйдя из дома, Шухов обнаружил, что одичавшая старая яблоня в углу заросшего сада потеряла сразу две больших – в бедро обхватом – ветви. Те переломились пополам почти у самого основания, и теперь белели в темноте свежими древесными ранами, в теплой сырой сердцевине которых деловито копошились тонкие полупрозрачные черви.       На рассвете он развел костер у подножия яблони, устроился на перилах веранды и несколько часов наблюдал, как из-под чернеющей трескучей коры лезут наружу тысячи паразитов - падают в огонь, тут же скручиваясь от жара в сухие ломкие спиральки.       А потом ушел: снял комнату в «Сто рентген» и больше не возвращался.       Подходил к концу наполненный мучительным ожиданием ноябрь.       Тишина давила на уши.       Семецкий так и не появился.