Зима

      Традиционная встреча Легенд у Болотного Доктора впервые в жизни представлялась Шухову утомительной обязанностью. Вроде семейного праздника, когда совершенно не хочется никого видеть, но нужно просто потерпеть: хотя бы раз в полгода явиться лично, сообщить, что жив, что «да, все хорошо», через неуютную неловкость пообниматься с родными по крови, но чужими по духу людьми.       Доктор и Журналист действительно показались ему неожиданно чужими, незнакомыми и раздражающими. Оба смотрели с подозрением, с некой скрытой жалостью, и жалость эта бесила неимоверно. Рэд нервничал, бродил по комнатам, заглядывая в каждый угол. Потолок в доме был ужасающе низким, стены давили, хотелось вырваться, сбежать. Но куда?       Наконец, не выдержав, он вышел во двор - покурить. Долго топтал грязный, похожий на мокрую вату снег под ногами, смотрел в серое небо. Возвращаться и снова раз за разом натыкаться взглядом на пустое место за столом - его место - не хотелось.       Шухов знал, что не прав, что злится без причины, что его единственные друзья не виноваты в… да ни в чем не виноваты. Он осознавал это. Но рассказывать Доку о сожженной яблоне все равно не стал. Зачем лишний раз воздух сотрясать?       Не было никаких червей.       Он специально вернулся, чтобы убедиться: несчастное дерево не было червивым.       Показалось. Бывает…       Журналист стоял у окна, наблюдая, как Рэд ежится, передергивает плечами и нервным движением закуривает третью по счету сигарету.       - Странный он сегодня, - излом кивком указал на окно. - Слишком тихий. Как будто замечтался и никак очнуться не может.       - Надеюсь, ты ошибаешься, - проворчал Доктор, не поднимая глаз. Он доставал из шкафа какие-то бутылочки без маркировки, высыпал себе в ладонь таблетки, пересчитывал, что-то прикидывая в уме и засыпал обратно. Наверное, пытался рассчитать дозировку под Черного Сталкера.       - Думаешь, тоже уйдет? - спросил Журналист.       - Думаю, так будет лучше для всех, - пожал плечами Доктор.       - Почему? - излом обернулся, уставился на него пристально, по своему обыкновению. - Зона без Юрки почти не изменилась. Без Рэда будет хуже…       - Вот тут ты не прав, Сань, - покачал головой Доктор. - Зона без Семецкого очень сильно изменилась. Смертность среди сталкеров выросла в разы.       - Хочешь сказать, наш Юра был этаким агнцем на заклание? - хохотнул Журналист. - Неубиваемым жертвенным бараном?       - А ты не знал? - притворно удивился Доктор.       - Думал все-таки байка, - с досадой цыкнул зубом излом. - Но тогда Рэду тем более нельзя уходить. У него есть обязанности - у всех нас вообще-то - а он готов плюнуть на них ради сиюминутной блажи.       - Не тебе судить, - проворчал Доктор. - То, что у тебя эмоциональный диапазон кирпича, еще не значит, что у всех так же. Если Димка останется - нам всем хана рано или поздно. Но в первую очередь - ему самому.       - Думаешь, крыша с тоски поедет? - вскинул бровь Журналист. - Он вроде не экзальтированная барышня. В обмороки не падает, стихи не пишет, вены не режет.       - Я не знаю, что там между ними было - да и знать не хочу, не мое это дело - но факт в том, что для Димки Юра был очень важен. Уж точно важнее, чем навязанные кем-то «обязанности». Семецкий, возможно, вообще единственный, кого он всерьез воспринимал. И он действительно скучает. Что случается, когда человек, способный усилием мысли управлять стаями мутантов и вызывать к жизни аномалии, начинает скучать? Даже не так, не скучать - тосковать, не находя себе места и мучаясь от сомнений и неизвестности?       Журналист молча смотрел на Доктора в ожидании ответа. Он не мог представить, что происходит в таких случаях. Но интуитивно понимал, что ничего хорошего.       - Его сила оборачивается против него. - сказал тот наконец.       - Он умрет? - излом склонил голову набок.       - Я не знаю. - Доктор тяжело вздохнул. - Но мне бы этого не хотелось. Так что не мешай ему, не останавливай.       - Я что, похож на идиота? - фыркнул Журналист.

***

      Обнявшись, нам будет быстрее согреться,       Я слушаю, как бьется твое нервное сердце       Я слушаю, как бьется твое нервное сердце       Я слушаю, как бьется твое нервное сердце…       Шухов лежал на кровати в номере над баром. Смотрел в потолок. Где-то далеко непрерывно строчил пулемет. Смех и крики сталкеров внизу звучали белым шумом. Легкомысленная мелодия Jingle Bells просачивалась сквозь стены: скоро Новый Год.       Он упустил момент, когда все вышло из-под контроля.       Странная тоска так и не утихла - хотя Рэд очень на это надеялся. Со временем к ней добавилась и тревога - поначалу слабая, едва различимая, похожая на зуд от сухой травинки, застрявшей в одежде - все елозит и елозит по коже, заставляя морщиться и чесаться. Но постепенно она усилилась, начала грызть его изнутри, и уже не отпускала ни днем, не ночью.       Шухов пытался сбежать от тревоги. Снова прятался, скрывался от людей. В Припять больше не тянуло, и он бесцельно шатался по подвалам, катакомбам и давно законсервированным лабораториям, многие из которых даже на картах никогда не отмечались - читал забытые полуистлевшие бумажки, поражаясь изобретательности и бесчеловечности когда-то работавших здесь ученых. Много пил - на базах и в заброшенных селах, старательно не приближаясь к тому-самому-дому. Пытался даже какого-то контролера споить, но тот, как истинное дитя Зоны, то бишь не более, чем разумное животное, от запаха спирта ворчал и скалился неодобрительно.       И Рэд снова не находил себе места.       Мысли все крутились вокруг последней встречи: может, он чего-то не учел, не заметил? Упустил что-то важное? Большая Земля же не менее опасна, чем Зона: здесь-то все угрозы налицо - аномалии, мутанты, человечий беспредел, а там… машины, менты, да даже банальные гопники в подворотне. Что, если беспечность избалованного бессмертием Семецкого сыграла с ним злую шутку? Что, если он просто не смог вернуться? Что, если?...       - …А он мне и говорит: ты хоть знаешь, с кем связался? Я, мол - воплощенная смерть, ужас, летящий на крыльях ночи - между прочим, цитата! - мне сам черт не брат, ибо я - Черный Сталкер! - Семецкий смеется, и смех его растекается в груди вязким хмельным теплом. - А сам при этом - соплёй перешибешь: тощий какой-то, нескладный, лопоухий. Над губой первый пушок только-только пробивается. Небось, когда тебя убивали, он как раз третий класс заканчивал…       «Когда тебя убивали…» неприятно режет слух, но Шухов даже не морщится.       Они неспешно прогуливаются по главной улице давно покинутого села. Утро выдалось на удивление солнечным. Праздничным каким-то. Вообще, чистое, не обложенное тучами небо здесь - большая редкость. Особенно в это время года.       Прошедшей ночью случился первый за зиму серьезный снегопад: вросшие в землю останки избушек укрыли пушистые снежные шапки, спрятав от глаз убогость брошенного людьми жилья. Снег выбелил сухую траву, украсил деревья тонко звенящей кристальной изморозью. Превратил Зону, пусть ненадолго, в ожившую зимнюю сказку, как на старых открытках с зайцами и мишками, которые Шухов любил перебирать в раннем детстве в гостях у бабушки.       Семецкий идет по правую руку, плечом к плечу - так близко, что сквозь тонкую ткань его камуфляжки можно уловить тепло живого тела, и Рэда натурально пьянит эта близость - аж до головокружения! Он не особенно вникает в Юркины байки: они текут как-то мимо, не задерживаясь в сознании.       Снег скрипит под ногами. Впереди у них - бесконечная дорога, и Шухов так просто и всеобъемлюще счастлив, что это даже пугает.       Он щурится, глядя на искрящиеся под солнцем сугробы. И глядя на Юрку - тоже. Семецкий как-то очень уместен на фоне зимнего пейзажа и невероятно, нечеловечески красив. Он, кажется, так же искрится - той же ослепительной белизной, настолько яркой, что на него больно смотреть.       Наверное, именно так люди когда-то представляли ангелов.       - Ты вообще меня слушаешь? - улыбается он. Заглядывает прямо в душу своими небесными глазами, и Рэду становится не по себе. Ему вдруг кажется, что он слишком черен, слишком грязен, слишком провонял чужой кровью, чтобы даже просто стоять рядом с этим существом.       В отчаянной попытке спастись от собственной совести, он ищет, чем можно упрекнуть Семецкого. И находит. Сознание сопротивляется, не желая вспоминать, но смутная мысль, едва оформившись, тут же прорывается словами:       - Погоди-ка... а когда ты вернулся? Ты же ушел?       - Да, ушел, - безмятежно кивает Юрка. - А ты так и топчешься на месте.       Шухов моргает, внезапно оглушенный его грубостью и понимает…       …что никакой зимней сказки не существует.       Он стоит посреди главной улицы брошенного села. Просевшие дома все так же пялятся в никуда слепыми бельмами окон, в уцелевших стеклах отражается свинцовое предрассветное небо. И, конечно же, никакого Семецкого рядом нет и в помине. А под ногами чавкает размокшая грязь вперемежку с мокрым снегом: Рэд действительно долгое время топтался на месте.       Мимо пробегает чернобыльский пес - хромой кобель без уха и со свежим ожогом во весь бок. Косится с жалостью.       - Только этого не хватало, - жалуется Шухов ближайшему дому.       Дом презрительно молчит. Уже хорошо.       Рэду вдруг хочется сжечь его к чертям. Вообще все село: чтобы разбавить окружающую серость новыми красками, разбить эту мертвую тишину ревом пламени. Чтобы с треском рушились стены, чтобы жирный черный дым стелился над землей, а вместо неба в лужах отражалось зарево пожара.       Потом, когда село рассыплется углями и золой, его надежно укроет снег. А по весне из пепла прорастут деревья и травы, окончательно избавляя Зону хотя бы от одного из оставленных людьми нарывов.       Шухов сжимает зубы, вскидывая голову, и как наяву видит призрачное пламя над провалившимися крышами…       - Мать твою, ты что творишь?! - орет кто-то прямо в ухо. В смутно знакомом голосе угадывается неподдельное изумление и эхо далекой паники. - Диман, проснись! Ты нас спалишь щас нахер!       Рэд чувствует сквозь дрему жар в ладонях - ласковый, совсем не обжигающий. Пахнет костром. Где-то поблизости потрескивает огонь. От этого становится так тепло и уютно, что он снова проваливается в сон…       - Вот же блядство! - ворчит кто-то рядом. - Связался на свою голову.       В следующий момент на шею, грудь и руки льется вода - холодная настолько, что у Шухова на мгновение перехватывает дыхание. Он распахивает глаза и первым делом видит Семецкого. Вторым - ровный серый потолок. И понимает, что лежит на чем-то мягком - возможно, на продавленном диване.       Юрка - голый, взъерошенный, перемазанный сажей - сидит рядом и сосредоточенно поливает его из бутылки минералкой. Позади него какое-то зарево, но что это - Рэд понять не может. Наверное, закатное солнце.       - Что происходит? - хриплым спросонья голосом спрашивает он.       - Ты происходишь, - ворчит Семецкий и очень заразно зевает. - Ты во сне нас сжечь пытался.       - Да? - Шухов приподнимается, оглядывая себя. От прогоревшего до дыр тонкого одеяла валит дым. Черные пятна в форме ладоней приходятся ровно туда, где лежали его руки. И гарью воняет так, что слезятся глаза. - Надо же…       Мимо них, шипя и выбрасывая снопы искры, проносится небольшая Комета - блуждающая огненная аномалия - молодая еще, только-только народившаяся. Она освещает закопченный, оклеенный бумагой потолок, выявляя все неровности и щербинки - странно, что не загорелся.       - Это тоже я? - Рэд кивает вслед аномалии. Он чувствует себя оглушенным, как всегда бывает, если будят посреди фазы быстрого сна, и наверное поэтому ничему не удивляется. Зато теперь понятно, что за зарево освещало Семецкого.       - Ну не я же, - ворчит тот. Он явно не в духе: не выспался. - Пригнись!       Аномалия летит прямо на них.       Шухов тушит ее усилием воли.       - А спать с тобой оказывается опасно для жизни, - смеется Юрка. Смех его нервный - скорее, от облегчения - но беззлобный.       - Поэтому ты - лучший вариант, - улыбается Рэд, разглядывая небольшое пятно ожога на его щеке. - Ложись давай. Больше никаких аномалий.       - Сегодня или вообще? - Семецкий укладывается рядом.       Его ощутимо трясет, и Шухов чувствует мимолетный укол совести: он помнит, насколько Юрка не любит Жарки.       - Извини, - говорит он потолку и закрывает глаза. - Снится дрянь всякая.       Семецкий вздыхает и утыкается лбом ему в висок. Судя по всему, заснуть им уже не удастся: постель залита водой, да и Юрка здорово перенервничал - вон как сердце колотится. Странно. Раньше вроде не был настолько пугливым.       Рэд обнимает его в попытке успокоить, гладит по мягким волосам. Шепчет какие-то глупости. До него потихоньку доходит, что Семецкий - вот он, рядом, вернулся - если вообще уходил. А значит больше никакой тоски, никаких лабораторий и странных снов. Шухов тянется его поцеловать, открывает глаза…       ...И видит потолок номера над баром.       Где-то далеко непрерывно строчит пулемет. Смех и крики сталкеров внизу звучат белым шумом. Легкомысленная мелодия Jingle Bells сочится сквозь стены: скоро Новый Год.       …Праздники корчатся,       Давят елочный сок…       Смертельно-белый мир медленно сжимает кольцо. Вползает в комнату через крошечное грязное окно. Наваливается на грудь неподъемной ношей. Выводит острым ногтем узоры на коже.       - Как звать-то тебя, милый? - с усмешкой спросила шлюха.       Он не ответил.       Женщина убрала руку. Сползла с койки - гладкие бедра заходили снежными жерновами, - подошла к стулу, деловито достала детектор. Встроенный счетчик предсказуемо застрекотал.       - Мать твою…       Рэд отвернулся: проталины-синяки на ее бледной коже смотрелись трупными пятнами.       Шлюха обхлопала свою одежду. Захрустел блистер с антирадом.       - Ну, я пойду?       Он, не глядя, поманил ее обратно.       …Умирать зимою холодно       От любви или от голода…       Койка прогнулась, скрипнула пружинами. Снежные бедра разошлись, в нос ударил душный пряный запах живой плоти.       Перед подобными аргументами холод всегда оказывался бессилен.       Но не в этот раз...       Спустя несколько часов он стоял под покосившимися бетонными плитами Периметра. Этот участок почти не охранялся: слишком далеко от дорог и населенных пунктов. Ближайшая вышка светила прожекторами едва ли не в километре отсюда, а минное поле по ту сторону давно вытоптали кабаны и лоси, и теперь беспрепятственно шастали туда-сюда сквозь кое-как затянутую колючкой прореху.       Шухов смотрел на Большую Землю. Там такая же промозглая ночь, поскрипывают темные стволы разросшегося леса, в белесых плевках мокрого снега отражается разлитый по серому небу лунный свет. Все точно так же, как в Зоне.       Нет, не так же. Похоже, но нет.       Там тише, спокойнее. В далеком одиночном лае не слышно уродливой ярости одичавшей твари: псине просто скучно или может, болит что-то. Яркий взблеск среди деревьев не будит в душе алчную дрожь кладоискателя: это всего лишь луна отразилась в осколке бутылочного стекла. В воздухе не чувствуется запахов гари, ржавчины и едкой кислятины, а в тенях под деревьями не таятся коварные выверты пространства-времени. Единственную опасность в этом лесу представляли разве что кротовые норы, провалившись в которые, можно запросто вывихнуть ногу. И даже ветер с Большой Земли кажется теплее и ласковее.       Черный Сталкер сделал шаг к границе.       Ему не было страшно, скорее - тревожно-тоскливо, как смертнику перед казнью. Что ждет его там, на той стороне? Зона оставит его сразу за порогом? Отберет силу и жизнь или даст немного времени на раздумья? Хватит ли ему этого времени? Успеет ли он дойти? И стоит ли оно того вообще?       А ну как все получится, найдет он Юрку - живого и здорового - явится пред светлы очи этаким нежданным приветом из мрачного прошлого, а у того уже своя жизнь: дом, работа, может даже жена?       Шухову представилось вдруг, как в обшарпанном, воняющем ссаньем подъезде с тюремным лязгом открывается металлическая дверь, и на пороге застывает Семецкий. Молчит, хоть и узнал, смотрит с плохо скрытой гадливостью: отвык, небось, от его шрамированной рожи. Свет из коридора бьет в глаза, и Рэду кажется, что Юрка светится изнутри - такой домашний, уютный - только руку протяни. И он уже почти решается, когда…       - Юра, кто там? - с тревогой вопрошает женский голос из глубин квартиры.       Тепло превращается в проклятый жар - коснись и растаешь. Из-за спины Семецкого, едва не сбивая Шухова с ног, ударяет волна тошнотворных запахов - сбежавшего молока, переваренных овощей, стирального порошка и та сладковато-приторная вонь, что бывает лишь в домах, где есть маленький ребенок.       Окружающий мир со звоном разбивается на тысячи осколков. Сырая подъездная тьма вползает под кожу, стремясь защитить, скрыть его от ядовитой безысходности чужого непонятного счастья. Прямоугольник двери отдаляется, исчезает в круговороте лестниц и дворов, и только полный осуждения и стыдливого страха взгляд Семецкого остается инеем на сетчатке…       Рэд встряхнул головой, хмыкнул невесело - вряд ли Юрке удалось настрогать себе спиногрыза за неполные три месяца. В любом случае, даже если все именно так - он должен узнать, увидеть, лично убедиться, что с Семецким все в порядке. В конце концов, оставит ему денег - даже то, что он взял в дорогу, по меркам Большой Земли тянет на целое состояние. А бабло лишним, как известно, не бывает.       Ну же, решайся.       Шаг.       Спокойный, мудрый, всегда чуть удивленный взгляд цвета летнего неба - столь яркого и чистого, что, кажется, таких глаз не должно существовать в реальности.       «…Одни мы неприкаянные - ты, я да Журналист…»       Еще шаг…       Светлая прядь свернулась колечком на шее. Хочется коснуться ее до зуда в кончиках пальцев. Соломенного цвета локон на загорелой коже выглядит так невинно и вместе с тем провокационно - квинтэссенция плотской земной красоты - что Шухову больших трудов стоит оторвать от него взгляд. И тут же наткнуться на смущенно-самодовольную улыбку Семецкого: тот, конечно же, все понял. Он вообще многое понимает, даже слишком.       «…Идешь?…»       - Эй, Ромео, - окликнул кто-то.       Рэд ощутил, как его тщательно выстраиваемая решимость тает на глазах. Он стоял в двух шагах от границы Зоны - земля как земля, - но доподлинно знал, где именно проходит та невидимая линия, что отделяет родной, давший ему новую жизнь мир от враждебного внешнего.       Колени противно прослабли: окончательно умирать страшно не хотелось.       С ближайшего дерева спрыгнул Журналист. Сразу подходить не стал, будто чувствовал взрывоопасный страх Черного Сталкера - постоял в отдалении, стряхивая несуществующую пыль с рыжего плаща.       - Остановить послали? - скривился Шухов.       - А получится? - излом глянул в упор, по-птичьи склонил голову к плечу.       - Ну рискни.       Журналист ухмыльнулся, поднял руки - сдаюсь, мол. Левая взлетела высоко над головой - неестественно длинная, шипастая, а в правой - человеческой - оказался зажат обычный рюкзак, с которыми часто приходят в Зону новички.       - С наступающим, кстати, - излом протянул рюкзак ему.       - Что это? - Рэд подошел ближе, недоверчиво уставился на подарок.       - Мама тебе в дорогу гостинцев собрала, - не прекращал скалиться Журналист. - Всю ночь вязала, глаз не сомкнула... Бери, чего стоишь.       Шухов взял рюкзак, взвесил на руке, отстегнул клапан: на дне лежало несколько небольших, почти идеально круглых артефактов - прозрачные, словно бы заполненные мыльными пузырями, они едва уловимо мягко светились.       - Я таких еще не видел, - признался он.       - Я тоже, - Журналист заглянул внутрь, будто хотел убедиться, что ничего не перепутал. - Знаешь, как работают?       - Разберусь, - Рэд переложил артефакты в свой рюкзак. Часть рассовал по карманам. - Значит, меня отпускают?       - А ты разрешения спрашивал? - удивился излом.       - Я должен найти его, - зачем-то сообщил ему Шухов.       И вернуть. Пока не поздно.       Откуда взялась эта уверенность и почему может быть поздно, он не знал. Но от этой шальной, будто бы не-его-мысли тревога усилилась, приобрела отчетливый оттенок некой страшной безнадеги, обессиливающей непоправимости происходящего.       - Да, и еще… - Журналист вдруг замялся. - Я тут буду иногда прогуливаться. Случайно. Раз в два-три дня примерно. А то мало ли…       - Спасибо, Сань, - Рэд протянул ему руку.       - Удачи, - тихо сказал Журналист, пожав ее, и так же бесшумно скрылся среди деревьев.       Пока не поздно…       Черный Сталкер шагнул за границу Периметра, ощущая, как под плащ забирается непривычный холод.       Небо на землю не рухнуло. Зона за спиной не схлопнулась. Ничего не изменилось. Разве что голова слегка закружилась, но он списал это на нервное напряжение. И – что-то тяжело, надсадно, как-то неумело и оттого очень пугающе ухнуло в груди. Еще раз. И еще…       Это запустилось в работу много лет молчавшее сердце.       Шухов вздохнул, поддернул рюкзак и, не оглядываясь, зашагал сквозь ночной лес.