between summer and death

      Он вышел из кабинета химиотерапии, натягивая бардовую шапочку на голову. Он так устал и от этой шапочки, и от дурацкого кабинета (врачи говорят, что вся эта терапия должна помочь, но Луи год, как в это не верит), и от однообразного вида из окна. Из палаты Луи, из коридора и кабинета лечащего врача открывается один и тот же вид: дети от пяти до шестнадцати лет, еле шагающие по стриженому газону, пытаются играть друг с другом в салки и прятки. Они тихо смеются, падают и с трудом встают, снова смеются… Но ни в одних глазах нет ни грамма надежды на будущее. Луи так полностью вымотан, что даже вздыхать больше не хотелось, поэтому он лишь опустил глаза и молча зашагал дальше. Он проходил в этом коридоре вчера в три часа сорок минут, а потом возвращался обратно в четыре двадцать пять. Жизнь парня похожа на постоянное усыпление самого себя: в семь ноль-ноль подъем по будильнику, затем таблетки (отвратительные) ровно шесть штук — две из них белые, одна розовая, а остальные — светло-сиреневые. В восемь пятнадцать к Луи заходит врач, чтобы узнать, как он себя чувствует, Луи всегда отвечает одно: — Чувствую, что мне пора умирать, но я всё ещё жив. Это неправильно.       Затем Луи улыбался. Слабо и совсем незаметно, его улыбку можно было назвать прозрачной и эфемерной, но парень старался — изо всех сил, что у него остались. Врач осматривал парня, писал что-то в крохотный блокнот похожий скорее на игрушечный, чем на настоящий, хлопал своего пациента по плечу и произносил так доброжелательно и звонко, что хотелось удавиться: — Не время тебе ещё уходить от нас, за тебя целая семья грудью стоит. Они тебя не отпустят никуда.       Луи, конечно же, соглашался, кивал и снова улыбался, сдерживая жуткую боль, что ползла откуда-то из позвоночника, пробиралась по всем мышцам и замирала на кончиках пальцев. Врач отвечал на его прозрачную улыбку и уходил — у него впереди ещё тридцать восемь точно таких же потерянных пациентов, которым не хочется жить в свои-то юные годы. В девять ровно Луи забирает ласковая санитарка Мэйли, которая отводит его на капельницу. Мэйли очень жаль мальчика: его худенькие ручонки сплошь истыканы острой иглой, на них и смотреть уже страшно. Но Луи храбрится и говорит Мэйли, что после капельницы ему гораздо лучше, и боли он уже порядком трёх месяцев не чувствует — организм перестал что-либо чувствовать. Но всё равно видно, что парень даже ногами передвигает через силу. Санитарке не нравится это, но она ничего не говорит, только постоянно просит Бога, чтобы он избавил малыша от страданий, ведь он и так натерпелся. Почти в десять Луи завтракает. Позже всех, поэтому всегда в одиночестве. Ему это не нравится, но он больше не спорит — не хватает сил и терпения. Из-за этого стал принимать таблетки за свой завтрак, а пищу в почти десять утра — дополнение. Таблетки +дополнение. Всё ведь просто, понимаете?       В одиннадцать у Луи свободное время. Он волен делать, что ему вздумается. Но в этом парень ограничивает себя сам. Он выбирается на улицу — это единственный способ посмотреть на жизнь. В любую погоду: в дождь, знойную жару и дикий ветер, мальчик всегда тут. Он цепляется худенькими ручками за ограду, обросшую плющом, вдыхает запах цветов сирени и смотрит за зелёные прутья. Там ходят взрослые дяди и тёти, подростки и дети его возраста. Он смотрит на них и хнычет (только мысленно: он же мальчик). Ему никогда не стать таким вот статным дядей с забавными усами и колючими щеками, не стать вон тем парнем, лет шестнадцати, что набивает ногой мяч. Один, два, три, четыре, пять… одиннадцать, и мяч падает. Луи тоже одиннадцать.       Больные с острым лейкозом четвёртой стадии долго не живут. Луи слышал, как добрый доктор говорил это маме. Разве он добрый после этого? Луи смотрит на эту жизнь за оградкой, где нет стриженого газона и больных онкологией детей, и расстраивается, что в его жизни всё это есть. Его только и окружает, что стриженный газон, аккуратные и добрые санитарки, да дети с онкологией.       В два часа по полудню свободное время мальчика заканчивается. К нему приходит его семья. Раньше приходили все сразу. Мама, папа и сестра Лотти. Но потом приходил кто-то один. Папа приходил очень редко: у него работа, сделки и важные совещания; Лотти заглядывала к нему по воскресеньям — иногда со своей Джеммой, а иногда одна. Её посещения Луи любил больше всего: она всегда приносила интересную книгу или ворох сладостей, которые никогда не давали в больнице. Она рассказывала ему о том, как у неё дела, что проходят дети в школе и что-нибудь из истории. Луи очень любит историю. Мама приходила каждый день, иногда сидела только час, реже — ходила с ним на химиотерапию. Маму Луи очень любит, но когда она приходит, ему становится только хуже. Мама часто плачет, хоть и пытается скрыть это от сына, но Луи не глупый. Луи всё-всё понимает. Он стал для семьи обузой и непосильной ношей, но они не бросают его. Мальчику больно. Очень больно.       В три часа Луи шагает на терапию, смотрит в окно, не вздыхает и заходит в кабинет. В четыре двадцать он выходит и натягивает полинялую шапочку. Даже после процедур кажется, что в его кости вставили штыри, и те постоянно шевелятся и приносят адскую боль. Будто кто-то устроил в теле мальчика ад, а теперь медленно помешивает его огромной ложкой. В четыре часа сорок минут Луи идёт в общую игровую, где собираются все пациенты — те самые, без шанса на спасение. Они играют и разговаривают, что-то рисуют смотрят мультфильмы на экране небольшого телевизора. Они все хотят жить, но не могут. Это страшно. Только почувствуйте…       В девять Луи ложится спать. Засыпает в ожидании следующего дня, когда он снова не умрёт, а все буду звать его «долгожителем» и подбадривать.