between summer and death

— Привет, малыш Лу! Как ты? Говорят, ты идешь на поправку? — воскресенье. Солнечное, ласковое, нежно-голубое. И такое счастливо-безболезненное. — Привет, Лоттс! Что нового? — он говорил быстро, растягивая улыбку от уха от уха, а в глазах его метались радостные звёздочки. Садится поудобней на кровати, вытягивает ноги, а потом снова их подгибает под себя. Теперь ему почти не больно. — Так много и так мало одновременно. Повисло молчание. Такое особенное и привычное. Его нельзя было причислить к неловкому, потому что двое просто замолчали — им было, что сказать друг другу. Это не было молчанием от скуки или другой ерунды. Просто тишина. Лотти улыбалась, раскачивая ногами в разные стороны, Луи вертел головой, дёргал ногами, а потом резко остановился, уставился на сестру большими голубыми глазами и выпалил, не проговаривая чётко буквы и сливая всё предложение в одно большое и некрасивое слово. — Лотти, милая, расскажи мне, кто такие соулмейты? Что я почувствую, если встречу своего? — Почему ты вдруг так интересуешься этим? — Ну, мне же теперь гораздо лучше, — на этих словах Луи выпрямился и растянул улыбку ещё шире, — и я могу выйти за пределы больницы и где-нибудь там, за крашеной оградкой, встретить свою родственную душу! — и в этот момент мальчик думал не о ком-то там, за воротами, а о призрачно-красивом Гарри. Необычном и видимом только ему. — Хорошо. Тогда садись поближе и слушай, — Лотти притащила свой стул к самой кровати братика и подтянула ноги к груди. — Соулмейт — это особая душа, особый человек, у каждого он свой и один-единственный. Вы с ним связаны длинными-длинными невидимыми нитями, которые могут бесконечно долго растягиваться, истончаться, но никогда не порвутся. Нити протянуты от сердца к сердцу. Когда ты встретишь своего, ты почувствуешь жуткий жар, тебя начнёт трясти, — она схватила мальчишку за плечи и немного потрясла. — И чем ближе ты будешь подходить к этому человеку, тем сильнее ты будешь это ощущать, но со временем, когда вы хорошенько привыкните друг к другу, это чувство начнёт ослабевать. Лотс призадумалась, подняла взгляд к потолку и прикрыла глаза. Скорее всего, она вспоминает, как встретила свою Джемму. Луи был весьма терпеливым мальчиком, но сейчас его любопытство брало верх над терпением и всеми правильными чувствами, поэтому мальчик начал ёрзать на кровати, мять руками простынь и вертеть головой. Выражение его лица безостановочно становилось то грустным, то раздраженным, то весёлым, то нетерпеливо-ожидающим. Эмоции одна за другой приклеивались к его лицу и отпадали. Мальчик не могу остановиться на чем-то определённом. И он решительно задумал что-то предпринять. Например, дёрнуть сестру за косичку. — Ой! Луи! Разве так можно? — Рассказывай скорее, рассказывай! — У пар-соулмейтов есть одна приятная особенность. Они забирают друг у друга боль. Ну, вот, например, если ты порежешься, Соулмейту будет достаточно прикоснуться, чтобы забрать твою боль и трансформировать её в нечто нематериальное. То есть твоя боль просто исчезнет в пространстве, оставив после себя лишь легкое послевкусие и ощущение любви. Но есть в этой особенности и кое-что неприятное. Когда вы отдаляетесь друг от друга, боль, которую у тебя забрали, начинает возвращаться. Но такое происходит, только если вы находитесь на большом расстоянии: в разных городах или странах. Боль возвращается не вся сразу, а своеобразными наплывами. Через сутки или двое возвращается легкая — от царапин и ссадин. На четвёртые сутки — от синяков и порезов. А дальше всё становится только хуже. Поэтому соулмейтам нельзя разлучаться надолго. Их организм не рассчитан на долгие разлуки. В комнате образовался тихий вакуум. Каждый обдумывал что-то своё. Вспоминали или представляли это ощущение возвращающейся боли, мечтали о счастье… О чём-то своём, особенном и неповторимом. — И, что же, это всё? — спросил Луи, недоумевая, а как же тогда он видит Гарри? Почему он его чувствует? И неужели это Кудряшка забирает его боль? — Нет, есть ещё один особый вид Соулмейтов. Связь между ними особо сильна. Им даже не нужно дотрагиваться до кожи друг друга, чтобы забрать болезненные ощущения. Но они возвращаются обратно быстрее и сильнее, — девочка замолчала, дав Луи обдумать информацию. Чуть позже она продолжила своё рассказ. — А самая главная их особенность в том, что они видят и чувствуют свою половинку после смерти. Если один умирает, то второй будет видеть его, отдавать свою боль, чувствовать все прикосновения… Тот, кто умрёт будет с живым до тех пор, пока не найдёт подходящую замену. Или…. — Или? Что «или»? — Или пока второй не умрёт тоже.

***

Луи точно понимал, что второй вариант — про него и Гарри. Но ему так не хотелось об этом думать, что затолкал этот вариант глубоко-глубоко, куда-то между позвонками, где раньше была боль. — Привет. От чего ты сегодня такой хмурый? Было странно услышать голос, увидеть родные зелёные глаза и худые ноги в широких серых штанах, но не почувствовать эти бурлящие искры в организме. Кажется, малыш начинает привыкать в такой дружбе (любви?) в своей жизни. — Что ты чувствовал, когда умирал? — Почему ты спрашиваешь об этом? — Мне стало вдруг так страшно, так интересно. Мне кажется, что я буду чувствовать… — он не договорил, оборвался на полуслове и, уткнувшись лицом в коленки, заплакал. Гарри присел рядом. Он долго молчал и не решался ничего сделать. Боязно и непривычно. Но потом он аккуратно, трепетно положил руку на спину парнишки, поглаживая. Луи чувствовал, будто на его спине сразу тысячи бабочек танцуют вальс. Он чувствовал длинные пальцы, стучащие ритм сердца вниз, по позвоночнику. Эти прикосновения были такими привычными, но неправильными, что хотелось сбежать от них, а потом возвращаться снова и снова. — Я не смогу забрать эту боль. — Почему? — Болит там, куда не дотянуться руками. Душа.

***

Сегодня Луи забирают с больницы и увозят домой, забрав с собой много невкусных лекарств в огромных дорогих банках. Но все эти баночки с их наполнением такие бессмысленные, потому что его лечат не они, а Гарри. Бессмыслица. Ерунда. В синюю спортивную сумку родители наспех покидали вещи, баночки, книжки, журналы и учебники — им так хотелось покинуть это заведение, уехать далеко-далеко и больше никогда в жизни сюда не возвращаться. Но Луи теперь совсем не хотелось покидать серые стены этого пожизненно-больного дома для больных детей. Хотелось ещё немного, совсем чуть-чуть, задержаться тут, повисеть и полюбоваться на подстриженный газон и окрашенный заборчик с ветками сирени между прутьями, хотелось ещё немного посмотреть на детей и няней, обнять Мейли и поболтать с Люси. Так много хотелось… Конец июня. Палящие солнце, свежие персики, которыми пахнет из каждого киоска. Абрикосы, которые покупаешь с рук, жуешь так жадно, что щеки становятся липкими, руки клеятся друг к другу, а по подбородку течёт сладкий сок. Синее небо с большими бело-прозрачными облаками, на которых хочется полетать. Запах моря и лёгкий бриз. Это сладостное ощущение настоящего лето, такого, каким оно должно было быть. Каким его должен чувствовать Луи, приехав домой. Но, вы ведь помните, о чём говорила Лотти? Должны помнить. Боль возвращается. И Луи чувствовал её. Чувствовал её наплывы и резкие толчки внутри него, будто болезнь, которая, вроде бы, застыла на стадии ремиссии вдруг, неожиданно начала прогрессировать с новой силой. Страшной и до безобразия разрушительной. Внутри будто бы поселился ёж, который впивался своими иголками в каждую частичку тела, в каждый сантиметр кожи. Болели даже косточки. Луи выл, извивался, тихо сопёл, но не плакал. Ему так хотелось радоваться лету, так же, как и те дети за окном. Он променял окна палаты, которые выходили на стриженый газон, по которому бегали больные дети, как он; на окна своей большой спальни, которые выходили на море, по берегу которого носились, сломя голову, абсолютно здоровые дети. Разве вам не хочется плакать от такого? И мальчик должен радоваться летним денькам, яркому солнышку и всем этим летним забавам, но у него не хватает сил. Их отобрали и пустили малыша по склону, мол «пусть катится, всё равно придёт к финишу». Гарри знал и понимал, что приносит этому чуду боли. Но что он мог поделать, когда запрещено покидать стены больницы? Когда дальше этой чертовой оградки для него — запрет. Гарри мучился, ходил кругами, сидел на старой кровати Луи, лежал под деревом и скакал по прозрачной крыше беседки, но всё без толку — он ничего не может сделать. Не может отменить законы соулмейтов. Если боль есть, она вернётся. А Луи с каждым днём становилось всё хуже. Он уже не мог себя сдерживать, вся боль вырывалась из организма, разрывала глотку и выходила наружу душераздирающим криком. От которого становилось тошно, страшно и больнее. Родители слышали. Они плакали, бежали к кровати малыша, но понятия не имели, что делать им. Потому что единственный шанс на спасение… смерть?

***

Неделя проходит в ужасе. Наплывы боли, которые увеличивались, резкими волнами прокатывали по организму, выворачивали всё наизнанку. Итак сотни раз на дню. Луи уже не плакал, он тихонько выл, скручиваясь в клубок, раскачивался из стороны в сторону и шептал, просил Гарри услышать его. И Гарри слышал… Слышал и плакал сам. Он будто чувствовал это, чувствовал эти волны, заряды в триста ватт, влетавшие в этого малыша. Маленького, бедного малыша, которого никто не мог защитить. Среда. На небе скопились свинцовые тучи, они надвигались от моря, скапливались в огромные комки и извергали крупные капли, стучавшие по крышам машин, в одой из которой на заднем сидении умирал от боли мальчик. Он был слишком мал, слишком тощ, слишком… слишком влюблен. Он не знал, куда ему деться от этой боли, куда сбежать. Он чувствовал отвратительные, словно железные, штыки, проходившие сквозь него. Неужели он чувствовал столько боли? Не может быть…. До больницы остаётся пару жалких километров. Ничто по сравнению с сорока, что уже преодолели. Но крошечное сердечко, что работало на износ, не выдерживает. Останавливается на минутку, чтобы передохнуть, и больше никогда не застучит снова. А там, наверху, его уже семь месяцев ждёт Гарри. Его принц Гарри. Возвышенный, кудрявый и идеально ему подходящий.