ГЛОКАЯ КУЗДРА...

- Замри… Сейчас замри, пожалуйста… Не шевелись. - Рицка… - Соби… Не шевелись! И смотри на меня… - Рицка… - Если боишься, просто смотри на меня… - Рицка… Я не понимаю… - Это щас не важно! Просто смотри на меня… - Рицка… Но я так… - Да не дергайся ты, ну, прошу же! Ну, если ты будешь дрыгаться - мне на тебя рук не хватит… Ну, замри, а?...Так надо. - Хорошо, Рицка… Как скажешь… - Другое дело… Бля, ну а ты-то куда суешься?!... Ты будешь мне мешать, ты пихать меня будешь… Усуйся обратно, сказал!... Встань ровно! Вот так… Просто повторяй за мной… Ну, что, все готовы? - Рицка… - Поздно! Процесс пошел!... Готовы?! Кто слажает – сам убью!... С правой ноги! Начали!... А ты замри и на меня смотри… Начали! Ка-а-а-а-ак на… Да что такое?!... Ка-а-а-а-ак на… Блин!С правой ноги! С правой, сказал! И вправо! Вправо! Где у тебя, сука, правая нога?!...Ты не мне ее суй, а вперед! Вперед суй и с нее иди!... Ка-а-а-а-ак на Собины именины… Ровненько!... Испекли мы ка-а-а-рава-а-а-ай… Дружненько!... Во-о-о-о-т такой… Руки вверх!... вышины… Во-о-о-от такой… Присел!... нижины… Чего?! Чего ты поёшь?! Нися, сука, ты тупой?! Ты тупой или глухой?!... Какое ещё «Вот такой нет жены»?! При чем тут «нет жены»?! Да у вас тут ни у кого нет жены, и чо?! А «Каравай» не об этом, не о трагичных буднях онанистов, он об именинах ... Нижины! Понимаешь ты, мажор в приседе?! НИ-ЖИ-НЫ!...Нижины – это когда булка испеклась низко! Это когда очень низко, понимаешь, а не когда без бабы… Хотя… Хм… Ну, да, когда без бабы – это, конечно, тоже низко, факт… Это херня, когда без бабы… Но мы поем не про это, мы поем про булку!... И в другую сторону! Поехали!... Ка-а-а-а-ак на Собины именины... Аояги Рицка, истерически прядя девственными ушками и через шаг костеря Акамэ Нисея «долбодятлом» старательно водил с ним хоровод вокруг замершего в легком шоке томного гламура, с подозрительным вниманием наблюдавшего, как его маленькая распсиховавшаяся Жертва и чужой обруганный Рицкой Боец в два голоса старательно поют ему про низко выпеченную булку. После того, как погибший в холоде лабиринта Рицка в этом самом холоде не погиб, а оказался хоть и слабошевелящимся, но крайне разговорчивым и деятельным, ни Агацума Соби, ни Аояги Сеймей не могли отказать этому удивительному ребенку, похоже, единственному, кто за долгие годы сумел всего лишь за три встречи довести Ритцу-сенсея до бешенства, в его желании петь поздравительную песню про хлеб. Удивительный все же мальчик Рицка. Особенный… В нескольких шагах от них, на маленьком бордюрчике, ограждавшем изящный школьный палисадник с яркими пестрыми цветами, молча сидел гопнический братец. Ранка от влетевшей в башку видеокамеры неожиданно уберегла его от необходимости петь про булку, что ушастую гопоту явно радовало, и теперь он сидел на кирпичном приступке, а уже почти переставшую кровить ранку плотно закрывал лист подорожника с торчащей вверх ножкой, который Рицка нашел в траве, растущей вдоль дорожки к калитке, а потом с размаху налепил Сеймею на лоб. Сейчас Сеймей смотрел, как его Боец отдувается за них обоих - после произошедшего в Лабиринте у Рицки, похоже, опять случился приступ агрессивной неадекватности. Но спорить с ним ни у него, ни у Агацумы язык не повернулся – они же, действительно, были уверены, что потеряли мальчика, который только что на глазах Сеймея в очередной раз обозвал Нисея «долбодятлом». Рицка сердился, что Нисей пел неуверенно, путал слова, а странный термин «нижины» каждый раз вообще пропускал – только чуть шевелил губами. При этом оба хороводника пихались, дергали друг друга за руки, путали ноги и шаги, чуть не уронили самого ошалевшего героя торжества– Рицка, злобно цыкавший зубом и шипевший на Нисея, что тот «мозгоёб», требовал полной самоотдачи и шел уже на шестой «каравайный» заход… Серега Маевский назло мирозданию широко, с размахом, праздновал именины Агацумы Соби. Отдельно его вставляло окно на третьем этаже школы «Семь Лун», за стеклом которого угадывались две замершие, буквально вплюснувшиеся в оконную раму, фигуры, которые, похоже, затаив дыхание, наблюдали за разгулом в школьном дворе русского культурологического самосознания – и педофильный школьный директор, и его озабоченная кошкообразная тетка в принудительном порядке знакомились с техникой и принципами именинного «каравая». Не сказать, конечно, что им особо хотелось, Маевский это прекрасно понимал. Но после погрома, учиненного в Лабиринте группой невоспитанных хвостоносцев в лице гопнического братца, и малолетних жертв педофилии в лице томного гламура, а также после скандального ухода группы упомянутых товарищей из школьного коридора уже после того, как Серега очухался, нахождение младшего Аояги Рицки рядом со школьным зданием явно вызывало у очкастой Минамы напряг в мозгу и откровенное желание, чтобы маленькая срань свалила уже, куда подальше. Именно поэтому Серега так старательно голосил на весь школьный двор про именины, а про себя угорал, и, чтобы не ржать, мрачно супил брови и то и дело скалился. Не, ну, вот кому рассказать, а?! «Школа Семь Лун»… Семь, блять, Лун! СЕМЬ! Это до какого ж надо было ужраться, чтоб несчастная луна - рассемерилась?! А почему не «Восемь поварешек»?! Или не «Девятый карданный вал» - Айвазовский плюс «Автоваз», технологии будущего»?! А чо, неплохое название для школы… Именины для блондинки он придумал сходу, просто высосал из пальца на пустом месте, потому что ни сном, ни духом не знал, когда у этого бесхвостого поганца день рождения, - и тут же, едва шагнув за порог школы, загенерил яростным желанием эти самые именины отпраздновать. А именно - водить вокруг блондинки хоровод и петь ему хором про каравай. Ну, чтобы очкастая Пупусечка даже и не думала расслабляться – прощальная лебединая песня Сереги Маевского, предназначенная лично им для семилунного директора, только начинала лениво издавать первые звуки… То ли еще будет, громодяне! Рицка самозабвенно вопил про «кого хочешь – выбирай» и игриво подмигивал правым глазом ошарашенному имениннику, который, похоже, все еще не мог оценить прелести песни про экзотическое хлебобулочное изделие. Левым глазом он злобно вращал на «зефирку»-Нисея, бдя как коршун, чтобы тот не спотыкался и не перевирал веками отшлифованные слова. Реанимируемому подорожником братскому гопнику ни подмигивать, ни вращать Сереге уже было нечем, обеими руками, как клещами, он сгробастал плохо певшего братского подельника, имевшего неосторожность встретить их прямо на пороге школы. Поэтому худенький черноухий мальчик, проходя мимо раненого в бою сводного родственника, лихо дважды притоптывал ножкой, что, собственно, и сбивало хоровод, и жизнерадостно махал братскому приживалу, чуть не павшему в неравном бою с видеотехникой, детским хвостом с кисточкой на конце… Потому что Серега Маевский был оптимистом, если кто еще не понял. Самым настоящим оптимистом, когда оптимист - это не тот, кто раньше всех кричит "ура", а тот, кто позже всех кричит "пиздец". Хотя, для того, чтобы именно он, Маевский заорал про пиздец, должно произойти что-то совсем уж невъебенное, и уже туда - за гранью понимания, потому что все, что еще не за гранью, он, Серега, соберет и прикрутит на положенные места. А если не прикрутит - то приколотит. А если не приколотит - то разложит в творческом беспорядке, согласно присущей ему логике и врожденному чувству прекрасного, сильно расширенному строительной практикой. Очень полезно быть культурно образованным прорабом. Человеком, который, в отличие от некоторых, точно знает, что, например, «ослаблять» - это еще и глагол, а не только любовница осла. Серега Маевский про глагол знал. И про пользу культурного образования знал. Как-то уже под вечер Маевский, усталый, как собака, про дороге с объекта заскочил в «Ашан»в Строгино, чтобы перехватить что-нибудь пожрать. В коридоре первого этажа у туалета стояла уборщица - милая женщина средних лет - с тележкой, шваброй, ведрами с водой, и кричала в телефон, чуть не плача: - Алена, блять, ты совсем ебанулась?! Ну, как так можно? Охуели вы все там, что ли? Сколько раз тебе говорила, сколько просила, умоляла! Нельзя! Ну, нельзя сокращать обе части тригонометрического уравнения на функцию, содержащую неизвестную! Ты же теряешь корни, блять, ну, Алена! Охреневший Серега на пару минут забыл, зачем пришел, и в очередной раз убедился в незаменимости культурного образования – никогда не знаешь, откуда оно, сука, вылезет… Что заметно оживляет жизнь… А ещё он помнил про каравай и умел водить хоровод – вон, педофильный Минама чуть из окна не вываливается, так рвется рассмотреть, что же именно творит маленький отмороженный гаденыш на пороге вверенного ему какими-то безмозглыми укурками учебного заведения. А не хера было до пацаненка доёбываться! В смысле – до настоящего Рицки! Ведь мальчонка тихий, вежливый, зашуганный – ну такой ботан, плакать хочется… Глаза боится поднять, к Соби своему – и то только по разрешению подползает. Да такого обидеть – даже пыжиться не надо! А вот раз распыжился, до блондинки доматывался, детеныша расстраивал – стой, блядь, в своем окне, целуй раму и трепетно слушай про каравай, слова, сука, учи… И это Серега еще к основной части не приступал, так, проба голоса… За те пару десятков минут, что понадобились ему для того, чтобы, цепляясь за двух потрошителей Лабиринта, доковылять из школьного коридора до улицы, Маевский смог-таки сгруппироваться, собрать себя в относительный адекват, мозг, похоже, оттаял и снова заработал, поэтому Серега сформулировал, наконец, главное, что слегка подрастерял, изображая годичной давности бройлера, забытого в морозилке… Фтопку! Вот всё свое соплежуйство, лютики-цветочки, хуё-моё, «я встретил вас, и всё, блять, былое…» - вот всё это к херам фтопку! Да, влюбился. Да, извращенец. Да, он, Серега Маевский, взрослый мужик, прораб и почти профессиональный алкоголик, сейчас испытывает к этому блондинистому гламуру такие чувства, за которые в приличной строительной мужской компании молча выбрасывают из окна, и ничего не может с собой сделать, да и не пытается, скажем прямо… Тянет его к гламурной сволочи, так тянет, что аж зубы сводит… Успокаивает только одно – впереди, что тут, что дома, по-любому, «дурка», а тамошним врачам к паранойе не привыкать. Но сейчас, здесь, на пятые сутки воспаления мозга – фтопку! Есть мальчишка – ему нужно помочь. Есть гламурный блондинка с глазами цвета фиалки – его надо защитить, сберечь, научить защищать себя и пацаненка, свести с мальчонкой… Есть педофильный Минама, разговор с которым – главный разговор – еще впереди… А вот потом - пулей съебаться, как можно дальше, запереться на все замки в психушке, и вот уже там выть по ночам на луну и грызть стены, потому что впервые в своей насыщенной событиями жизни Серега не был уверен, что у него получится отыграть все случившееся с ним обратно, что блестяще удавалось последние, так, лет десять. Ну, относительно блондинки и истерического желания до того дотронуться – уже не получится открутить назад. Психика Сереги Маевского явно и однозначно понесла урон Урон, который уже не мог отрицать даже сам носитель психики Серега, потому что вот есть томный гламур, и это, блять, такая подстава, что проще удавиться самому. А был бы на его месте какой-нибудь депрессивный доходяга-психопат? Это ж страшно подумать, что могло бы случиться, если бы маленький чмыренок в своих истерических метаниях в дебрях ментального пространства, о котором он парит Маевскому каждую ночь на унитазной крышке в номере отеля, переплелся своим куцым хвостиком не с ним, Серегой, а с каким-нибудь суицидником с повышенной тревожностью. Или, к примеру, с вором-карманником. Этих лохов – к гадалке не ходи - тут же обчистили бы в полпинка, они бы все, во главе со своей педофильной Минамой, и крякнуть бы не успели. Или несчастному челу реально крышу бы снесло до соплей – ну, если депрессивный… Степень риска для черноухого мелкого тихони Серега оценивал с высоты собственного жизненного опыта и лишь беспомощно скрипел зубами – тупо повезло. Тупо и абсолютно случайно. Это ж как ночью в темном пустом переулке подойти к здоровой черной молчаливой тени и сказать: – Дядя, меня обижают, помогите мне, пожалуйста… И тень, такая, тут же – Да говно вопрос, мальчик! Ну-ка, ткни пальчиком, кто тут у нас, сука, плохо воспитанный? Ща я его плиткорезом на кубики разберу… И – злобно оскалившись, лезет в сумку с инструментами. Абсолютно случайно «дядей», вписавшемся за настоящего Рицку, оказался культурно воспитанный и с врожденным чувством прекрасного московский прораб Серега Маевский. Ну, просто, сука, майонез «Мечта хозяйки»… Поэтому всё соплежуйство – фтопку, дело прежде всего, а неуправляемое желание дотронуться до блондинистого гламура Серега волевым усилием перекует в пламенную готовность бить в бубен каждому, кто потянет к Соби свои грабки, или хотя бы повернет к нему свою морду не с тем выражением лица. Ну, на взгляд Маевского – не с тем выражением. Зашкаливающий спермотоксикоз, который скоро уже начнет капать из ушей, явно станет ему в этом жестким и безжалостным помощником. Только не думать о блондинке! Не думать! Фтопку! Погруженный в свои неожиданно тяжелые, безрадостные мысли, Серега отвлекся всего на несколько мгновений … Он уже ровно четырнадцать раз спел про каравай, уже послушно шагающий в хороводе Нисей выучил все слова правильно и даже сидевший на бордюрчике братец с листом подорожника на башке начал чуть слышно подпевать, а блндинистый Агацума , о котором Серега так припадочно запрещал себе думать, улыбнулся… В окне третьего этажа стоически изнемогала фигура педофильного Минамы. Маевский упустил тот миг, когда пространство вокруг внезапно маякнуло, до слуха донесся заунывный, странно знакомый звук. - Карава-а-а-ай… - жизнерадостно пел Рицка, пытаясь понять, что именно так смутило его в нарастающем жужжании. – Кар-р-р-р-р… И внезапно оборвал сам себя на полуслове. Но было поздно. Пространство, с какого-то перепугу выбравшее именно Серегу своим оракулом, торопилось выполнить все пожелания маленького Аояги Рицки. С пронзительным свистом, словно сброшенный с высоты пяти тысяч метров, на школьный двор рухнул каравай. Был он большим, пышным, горячим и украшенным выпеченными фигурками и цветной глазурью – белой, красной, голубой и зеленой. С двух сторон из хлебного мякиша торчали черные вороньи крылья, что придавало караваю вид некоторой психованной запредельности. Местом приземления хлебобулочный раритет избрал почему-то бордюрчик цветочной клумбы и, горячо съездив точно по макушке Аояги Сеймею, аккуратно свалился на асфальт, обломив с себя одну из выпеченных уточек. - Ну всё, блять, допелись… - недовольный Рицка перестал выламывать пальцы братскому корешу, который при виде свалившегося с неба каравая открыл рот и так стоял, с открытым ртом. Он отцепился от блондинистого гламура, с интересом разглядывавшего то каравай с крыльями, то самого Серегу, и потащился проверять степень изношенности гопнического родственника, которому каравай, как показалось Сереге, вплющил спасительный лист подорожника прямо в репу. Удар был сильный, и Сеймей скрючился на бордюре, обеими руками схватившись за голову. - Ну, и как его теперь есть?... – Серега вдумчиво и педантично ощупывал брательнический череп на предмет новых вмятин и иных повреждений. Блять, как ему уши-то на хер не отшибло? А что? Караваем по башке, оргазм от внезапности – и всё, никаких ушей, «я свобоо-о-о-о-о-оден!». Тоже вариант. Может, самому попробовать? Поймав озадаченный фиалковый взгляд, Серега спохватился и поправился, чуть потрясая ударенным булкой братским гопником. – Да не его… Вон, его… И кивнул на валявшийся на боку на асфальте чуть помятый каравай с вороньими перьями. - Рицка... А почему твой хлеб летает?... – Блондинистый гламур присел на корточки рядом с караваем и с любопытством перебирал пальцами торчащие из теста вороньи перья. - Потому что он добрый. Был бы злой, ваще бы сплющил, к ебеням… - Серега закончил осмотр и, не найдя новых повреждений, устало развернулся к ожившему, наконец, Нисею. – Заводи мотор, домой поедем… Каравай будем жрать… и играть в индейцев… - добавил он, глядя, как гламур осторожно пытается вытащить из каравая крайнее, самое маленькое перо, а треснутый булкой братец из-под серегиных ладошек на глазах пялится, что у блондинки получится. Похоже, ждут, что каравай на них залает. Или улетит. Ну, дети, что с них взять… - Булку бери, и погнали… - Рицка кивнул гламуру, а сам внимательно косил левым глазом на школьное окно третьего этажа. Педофильный Минама уже распял себя по раме, того и гляди во двор вывалится вместе со стеклом. Из-под локтя у него в стекло уткнулась физиономия озабоченной тетки. Серега понимал, что прокололся – мелкий шкет ведь просил его не применять свои способности именно в школе «Семь лун», да Маевский и сам понимал, что не надо. А вот ведь, устал, забылся – и сдуру применил. Дебил замороженный… Мысль, что его оплошность может дорого встать и ему самому, и его подзащитным – мелкому кренделю и томному гламуру – была неприятной и требовала срочного противодействия. Форточка в окне открыта… Слышимость тут, в школе, как он уже убедился, хорошая… Мысль родилась мгновенно! - Слушайте, что скажу… - Рицка судорожно почесал уже почти зажившее ухо и лучезарно улыбнулся. Доброта, которой вдруг засиял мальчик, пугала. – Только вам, а вы – никому… Это…как вы говорите? О, точно, заклинание… Короче, так, чтобы вызвать летающий хлеб, нужно в полночь… Да, в полночь… Вдвоем с другом, с лучшим другом… На широкой асфальтовой площадке… - Серега торопливо вписывал произносимый им бред в конкретные реалии школьного двора – Обнявшись… Тридцать три раза спеть «каравай»… Громко. Хором. На луну. И ждать… Зажмуриться и ждать. И вот тогда он прилетит. Сам… - Кто – прилетит? – осторожно спросил Нисей. Замерзший, по словам Сеймея, насмерть, разбившийся на кусочки и непонятно каким образом сляпавшийся обратно, Аояги Рицка хмыкнул и добро оскалился. - Хлеб… С крыльями. Ну, заклинание такое… - Серега улыбался до ушей, его просто разволокло счастьем по всей морде: он видел в окне страшно подслушивающего педофильного Минаму, а буйная фантазия уже рисовала картину, как пупусечный школьный директор в полночь во дворе собственного учебного заведения, облапив свою научно-исследовательскую тетку, тридцать три раза вопит на Луну про каравай. Ну, должен же он будет попробовать то, что подслушал… Это ж вам не хрен в обмотках, это – заклинание, блять… Они ж тут все на них двинутые. - Рицка… А сейчас не полночь… - гламурный гад нежно прижимал к груди каравай с крыльями и все еще пытался втихаря выдернуть из теста самое маленькое перо. Перо не шло и возмущенно подергивалось. Может, там, ваще, ворону внутри запекло? - А хлеб… прилетел. Почему? - Ну… почему… - застеснявшийся под взглядом гламура Серега сам понятия не имел, почему. Надо было что-то срочно врать. – Потому что ко мне всегда прилетает. Я умный… А к остальным – только в полночь. Как-то так… И, не дожидаясь, пока взбодрившиеся пацаны полезут в самую суть крылатой булки и тупого серегиного вранья, Маевский насупился и рявкнул: - Хорош болтать, по машинам!... В смысле, это… Все в машину, и – домой… Я разбитый, мне отдыхать надо… Препарировать каравай с возможно запеченной внутри птицей все же лучше дома, это Серега понимал, как никто другой. На выходе из школьного двора Рицка на секунду замер, обернулся… Нашел взглядом окно на третьем этаже… Утомленный подслушиванием и подглядыванием, педофильный Пупусечка маячил за стеклом, явно осчастливленный тем, что из его владений отступает учинивший очередной дебош в школе «Семь Лун» отвязный невоспитанный хулиган Аояги Рицка. Артист в душе, строитель по призванию, прораб по трудовой книжке, краса и гордость московского градостроения – Серега Маевский… И это наш унылый школьный методист со взглядом снулой камбалы, еще даже не сообразил, что часики, похоже, собственноручно пристроенные им на левую руку томного гламура, которые Серега успел углядеть в Лабиринте, и о которых блондинка в пылу дебоша благополучно забыл, давно прикопаны лично Маевским под широкий увесистый фикус в большом горшке в школьном коридоре. Ну, когда Серега в очередной раз грозно валялся в этом коридоре мордой в пол – вот тогда и прикопал. Потому что Маевский, в отличие от сломавшего Лабиринт гламура, о часиках помнил – потому что, сука, злопамятный - и они ему абсолютно не нравились. Ему не нравились часы, не нравился тот, кто их на блондинку нацепил, ему не нравилось вообще всё, что происходило вокруг в этой ебучей школе – а что вы хотите, после неудачного падения у него всё еще болела отбитая жопа и ныл затылок – и физически оттаявший Серега морально изрыгал пламя и бесился. А еще – с гламура, по-любому, надо было стянуть эти подозрительные часы. Непонятно с какого ляда внезапно взятая им дворянская тональность с тонким налетом изысканного петербургского сплина набирала обороты… - Господа… - воззвал к присутствующим Рицка, дождавшийся пока Агацума Соби отсмеется, а по лицу Минами Ритцу расползется уже привычное Сереге презрительное выражение «как-же-меня-заебали-простые-смертные». – Как говорил один умный мужик, не важно, кто… А не всерить ли нам часы? Что скажете, а?... Который сейчас час?...А ну, покажь ручку! И он, как шустрая макака, взмахнув хвостом, одним прыжком вновь повис на руке томного гламура , выворачивая тому кисть, фырча и лыбясь, как умалишенный, а под шумок тихо пиздя с кисти Соби так бесивший его еще с Лабиринта циферблат. - Рицка… Что нам… всерить?... – Сеймей озадаченно смотрел на младшего брата. Он явно пытался понять, какой частью тела надо будет делать то, о чем сейчас говорил мальчик. После того, как Рицка предпочел погибнуть рядом со своим Бойцом и своим братом, но не выбирать кого-то одного, Сеймей не мог не признать, что поступок подростка произвел на него определенное впечатление. Но так думали явно не все. Судя по вытянувшемуся в возмущенном изумлении лицу педофильного Минамы, он категорически не желал всеривать часы с Аояги Рицкой, что бы это ни значило. К этому времени уже успешно обокравший гламура, Серега самодовольно хмыкнул. И не хер рожи корчить! Всякое в жизни бывает… Когда ему нужно было часа в четыре утра встретить за окружной московской дорогой фуру с хорошим деревянным брусом, которую партнер его компании под заказ гнал из Беларуси, чтобы далее со всеми положенными документами сопровождать её уже на объект, Серега отправил водителю смс-ку, желая узнать, сколько ему еще в ночной январский мороз топтаться на заледеневшей трассе. «Предлагаю всерить часы. – написал тогда Серега. – На моих 3.30. Жду на 57-м км». На морозе он тупо промазал замерзшими пальцами по крошечным клавишам телефона. Ответ пришел через пару минут. «Не,спасибо. Я свои часы один раз уже всерил по пьяни. Больше не хочется. На моих 3.32. Буду через 15 мин.»… Остальное было уже делом техники. Серега заметался по коридору, грамотно заплелся в собственных ногах и свалился на пол ровно под фикус. Закопать добычу в мягкий цветочный грунт было делом нескольких секунд – Маевскому очень не понравился крошечный сиреневый маячок, чуть заметно мигавший в левом верхнем углу циферблата… Маячок, не маячок – а хер его знает... Под фикусом надежнее. А блондинистый гламур ничего не заметил. Или – сделал вид, что не заметил. Очкастый Пупусечка презрительно хмыкнул, Маевский отодрался от пола, опять повис на своей группе поддержки – гламуре и брательнике - и уже на пути к выходу из школы придумал блондинке именины. Надо было любой ценой заставить педофильного Минаму забыть о том, с каким пристальным интересом Рицка изучал часы на руке Агацумы Соби… И сейчас, глядя в окно на третьем этаже Серега искренне надеялся, что ему это удалось. Уже сидя в «пыжике», слушая, как лихо газует на поворотах братский кореш, Серега в первый раз за несколько дней с тихим отчаянием думал о возвращении в отель. Он не переживет эту ближайшую ночь один на один с гламуром. Просто не переживет. Сбежать бы куда-нибудь, что ли… Утешало одно – ближайшая ночь станет жестоким испытанием не только для него. В этом Серега не сомневался… ***** - Нагиса… Хотел тебя спросить… - Да, Ритцу, слушаю тебя… - А что ты делаешь… сегодня вечером? Сегодня поздно вечером… Ближе к полуночи… Ты сильно занята?... - ...