ГЛОКАЯ КУЗДРА...

***** И опять, как далекая воющая труба в арктическом тумане - и "Рицка-Рицка-Рицка", и " откройглаза-откройглаза-откройглаза", и "онупал- онупал-онупал"... Упал?! Нет, блять, он быстро прилег! Конечно же, упал... И теперь валяется с отбитой жопой и затылком, частями - на чем-то мягком и теплом, а кусками нижних конечностей - на холодном и каменно-твердом, обо что, похоже, и наебнулся со всей дури. Хорошо хоть, что наебнулся с недоразвитых метр тридцать, а не всей тушей со своих ста восьмидесяти шести, тогда повреждений, что у него, что у поверхности, было бы много больше. И опять над ним, как в невесомости, колышутся серебристые шелковые волны, мягко касающиеся лица, в башке гудит, нос чешется, рук он не чувствует, а над ним - протяжно, как в тумане - "Рицка-Рицка-Рицка", "откройглаза-откройглаза-откройглаза"... Сука, День сурка… А нос у него всегда чешется к выпивке. И, кажется, не холодно. Да, самое важное сейчас – что не холодно. Совсем недавно он уже так же валялся, и над ним завывало. Значит, все в порядке, он дома, в смысле - у черта в жопе, со своим недотраханным выводком ушасто-хвостатой гопоты, и, по ходу, можно втягиваться обратно – в выполнение своих прямых обязанностей. Не строительных, нет! Где-то в самых дебрях подсознания, Серега уже реально опасался, что после перенесенных мытарств и нечеловеческого морального ущерба, который он, как мужик, схлопотал по всей морде, судорожно наводя порядок в однополо-педофильной сваре, в которую рухнул со всем детским энтузиазмом тридцатидвухлетнего московского прораба, он вполне уже может не отличить на глаз элитную немецкую декоративную штукатурку того же «Капарола», от ширпотребовской шведской. То есть, не угадать, глядя в содержимое двух однотипных пластиковых ведер, где одно, а где – другое. А ведь раньше мог только так… А для уважающего себя прораба, даже не московского – это, прямо сказать, пиздец и западло. Ну, или как внепланово для самого себя без ушей остаться, если оценивать по местным зоо-педо-блядским правилам. Стыдно, и не вставляет. О, дожили!... Он уже местными категориями мыслить начал… В прохладных белесых дебрях медленно возвращающегося сознания маленький черноволосый ушастый мальчик, обессилено лежавший на коленях Агацумы Соби, свел к переносице тонкие бровки, шумно вздохнул и выразительно клацнул зубами. Серега Маевский был зол. Он исходил злостью, желчью, и еще кучей всяческого дерьма, которым только можно было изойти в сложившейся даже не по его воле кретинской ситуации. Он был зол, как папа Карло, которому абсолютно незнакомое полено внезапно, без предупреждения, въебошило в лоб с ноги, послало матом – и уковыляло жрать водку в обнимку с черенком лопаты… Ну, что же это делается-то, люди добрые, а?! Ну, что ж это за ёб вашу мать?! Он же… как бы сказать-то поприличнее… собирался же погибать. Вот прямо весь, как есть, Серега Маевский – собрался гибнуть за правое дело, защищая своего блондинистого гламура и с трудом найденного братского пидора, потыренного мразотным Пупусечкой, он же реально готов был двинуть кони, прикрывая пацанов, можно сказать, попёр на подвиг… Ну?! И где?! По ходу, от всего подвига осталась только отбитая жопа и надсадно ноющий затылок – потому как завалился он знатно, ну, если судить по томному блондинке, страстно теребящему его то за руки, то за ноги, и даже счастливо отысканный пидорский брательник за каким-то хером мрачно жамкает Серегу за пятку… А подвиг-то, сука, где?! В рифме… Остается признать, что если такая срань, как карма, действительно существует, и все то дерьмо, что вот уже четвертые сутки с ним происходит, случается из-за каких-то косяков в прошлых жизнях - то либо и жизней, и косяков было до хера, либо в одной из них Серега устроил апокалипсис и, сам того не заметив, благополучно попер дальше. И теперь ему икается за это во все места, включая внезапно рухнувший на башку, точнее, на задницу, младенчески невинный хвост, «символ чистоты и непорочности». Ну, блондинка ему так втирал – про «чистоту и непорочность» - когда про хвост рассказывал. «Сеня, одень, на хуй, шапку, а то уши замерзнут!»… А ведь Маевский всю свою жизнь, все тридцать два года, был абсолютно уверен, что русская анатомия – самая загадочная и непредсказуемая, и понимают её не по атласу, а нутром, душой, можно сказать. Потому что вот лично он отлично понимал прямую взаимосвязь одетой на хуй шапки с теплом для ушей, но вот объяснить это кому-то другому, иностранному – не взялся бы ни за что! Чтобы это понимать, в этом надо жить… Но эти твари своим круглосуточными хвостатыми потугами на секс умудрились внести сумбур даже в незыблемые, как скала, жизненные взгляды Сереги Маевского. Хвост – это, знаете, уже беспредел! Хвост – это вам даже не «шапка на хуй», это просто неприлично. Даже для него, для Сереги, человека, для которого последние годы такого понятия, как «неприлично», не существовало в принципе. Хвост – оно лишнее, прямо скажем, вот лишнее, и хоть ты тресни! Блять, опять… Началось… О чем бы Серега Маевский не начинал размышлять в последние часы, истерзанный недотрахом и спермотоксикозом мозг фанатично волок его к одной-единственной мысли: что хвост – это блядство, вернее, недо-блядство, и ну его, как ту шапку, на хер! Потому что маленький двенадцатилетний ушастый задохлик Серега Маевский – принудительно бросивший курить, а никотиновое голодание еще никто не отменял, подыхающий от спермотоксикоза, и это ни разу не смешно, это, суки, больно! – устроит вам даже не апокалипсис! Он устроит вам такое, что вы на веки вечные забудете слова «секс», «педики», и «как доёбываться до молчаливого томного гламура, когда он этого не хочет», и размножаться будете, твари, почкованием! А если будете себя хорошо вести – то бабочками! Пестики, там, тычинки, опыление, все дела… Он, Серега, добрый, по-пустому не злобствует. Удивительно, насколько уже мало времени требовалось Сереге для перехода от стадии "Как же я волнуюсь и переживаю за свою, а, по-хорошему, даже не свою, блять, охуенную девственность" до "Ой, да ебись оно всё конём!"… Меньше минуты, не больше. А ведь если посмотреть в суть происходящего вокруг, то Маевский уже реально затрахался, а конь пока еще не валялся. Х-м-м-м, какая-то зарисовка из жизни зоофила у него получилась. Кстати, о коне… - Отчет... - чуть слышно прошептал Рицка. Глаза мальчика были закрыты, ресницы чуть заметно вздрагивали. - Рицка?... – Соби, бережно державшему на руках мальчика, на мгновение показалось, что он ослышался: промерзший, буквально, насмерть, ребенок, кожа которого все еще леденила воздух вокруг, кажется, требовал какого-то непонятного отчета. - Ты хочешь... отчет?... - Отчет... Рицка шептал так тихо, что Соби пришлось склониться над ним и почти коснуться ухом синеватых, холодных губ, серебристые волосы, скользнув волной, скрыли лица обоих, как полог шатра. - Отчет... По коню Василию... - По... коню?!... - в глубине души Соби был уверен, что последние трое суток, проведенные рядом с этим загадочным ребенком, с его маленькой, непредсказуемой и абсолютно неуправляемой Жертвой, навсегда убили в нем самом способность удивляться в принципе. Но, похоже, что маленький Рицка использовал еще далеко не все свои возможности взорвать мозг окружающим его взрослым. - ВАСИЛИЮ?!... - Что он хочет?... - рядом встрепенулся, потянулся к Рицке Сеймей, у него по лбу, от корней волос, стекала капелька крови, оставляя за собой тоненький, грязно-багровый след - когда Сеймей в ярости крушил Лабиринт, ему в лоб отлетела рывком содранная с потолка за торчащий из стены шнур камера видеонаблюдения. Он оставил в покое ногу мальчика и напряженно вытягивал шею. – Что?! Что он просит?... - Он просит отчет... – с трудом переживший накануне "мракобулки" Соби, тем не менее, еле заметно улыбнулся краешками губ. - По коню... Василию... – через паузу уточнил Агацума. - А-а-а-а-а... По… Василию… Ну, да… отчет… - понимающе протянул Сеймей и вопросительно посмотрел на Соби округлившимися глазами, тот с непроницаемым выражением лица чуть пожал плечами. Оба глубокомысленно помолчали. Распластанный на коленях томного гламура, не в силах понять, где руки, а где - ноги, не в силах даже пошевелиться, словно его полночи где-то в сугробе жевала пьяная беззубая корова, Серега Маевский злорадно оскалился. Конь Василий был легендой узкого дружеского круга, объединявшего поклонников верховой езды, в который Серега входил давно и плотно, благодаря своей соседке с нижнего этажа Светлане. Именно ей и принадлежал тот самый конь Василий - животное нервное, пугливое, впечатлительное, со сволочным, азартным характером. Светлана держала его на маленькой конюшне в Подмосковье, где, разумеется, был небольшой конный манеж. Как-то в силу рабочих причин Светка несколько дней не приезжала на конюшню, и тогда она попросила одного из молодых берейторов, ребят-конюхов, позаниматься с Василием, потому что оставлять эту тварь так надолго без обучения было просто недопустимо. А потом, уже вечером, Маевский, прихлебывая пиво из банки, читал смс-ку на телефоне Светки, которая стояла рядом и ржала, согнувшись в три погибели. "Отчет по коню Василию", - было бесстрастно написано в сообщении. "Рожа наглая, глаза хитрожопые. Работать, тварь, не хотел, явно планировал бояться. Бояться было нечего, поэтому навалил посреди манежа кучу и весь урок боялся собственного говна. Это всё по коню Василию". Об этом он, собственно, и спрашивал. Вынырнувшего из туманных дебрей обморока Серегу интересовало, нет ли где поблизости мерзопакостной Пупсечки, а если он в обозримом пространстве есть - то чем изволит заниматься? Серега не мог сам точно объяснить, почему, но два незабываемых для него образа –невъебучего товарища Минами Ритцу и боящегося говна коня Василия – с какого-то перепугу плавно и накрепко связались для него насмерть в одно целое. Было что-то общее у них в манере поведения… Однако, судя по тому, что сам Маевский мирно валялся на коленях у блондинистого гламура, а тот, даже не смущаясь присутствием гопнического брательника, нежно тискал серегины онемевшие конечности, пытаясь разогнать заледеневшую кровь, пупусечный Минами Ритцу где-то явно окопался, заныкавшись в засаде, и надо сказать, Серега его понимал - достаточно было один лишь раз взглянуть вокруг, на то, что еще какое-то время назад величаво называлось Лабиринтом. ... В стенах зала зала то тут, то там зияли разноформатные дыры всевозможных геометрических форм, сквозь которые темное пространство заливал яркий, веселенький электрический свет. С потолка на потрепанных шнурах свисали видеокамеры, создававшие впечатление погрома в джунглях, а одна камера, выдранная с корнем, разбитая в хлам, валялась на полу. Маевский предполагал, конечно, что детишки могли озвереть, уж скажем прямо, он на это и рассчитывал, пафосно прощаясь с жизнью, но вот то, что у них хватит фантазии и вкуса поотдирать по периметру потолочные перекрытия и веерообразно загнуть их куда-то вверх, его, как инженера-строителя, приятно удивило. Всё говорило о том, что у гопника с гламуром явно присутствует пространственное мышление. Радует, чо... Апофеозом тайфуна, прошедшего по залу, стали вырванные к херам из пола и раскиданные в творческом беспорядке металлические штыри. Такие, знаете, квадратного сечения, 15 мм, окрашенные алкидной эмалью в два слоя по грунтовке, хорошие штыри, крепкие. Два последних, еще державшихся вертикально, были завязаны между собой в аккуратный, кокетливый "бантик". В центр "бантика" вверх ногами была воткнута обломанная с одного бока табличка "Выход". Вот такая, заебись, красотень… Могут ведь, когда хотят, долбоёбы! Довольный Маевский краем глаза осмотрел зал и печально вздохнул - он чувствовал себя непорочной хвостатой многодетной матерью. В детстве родители часто говорили ему: "Вот будут свои дети - тогда всё поймешь". Они говорили так, когда Серега приставал к ним с вопросами, почему взрослые иногда так странно себя ведут, а еще почему они часто говорят детям одно, а сами делают совсем другое. Теперь, судя по тому, чего и сколько Серега смог понять за последние дни в этом приюте для обиженных богом однополых однолюбов, лично у него где-то должен подрастать уже, блять, целый батальон. Позже Серега узнал, что только нереальное везение уберегло местную школу упырей от участия в разносе зала по кирпичу третьего члена бригады «Боевые Маугли-извращенцы не согласны с происходящим» - оставленного у ворот школы в засаде моторизированного «зефирки» - Нисея. Вдохновленный оперативным серегиным ремонтом и новым генератором от грузовика, набульканый бензином по глотку, так, что тот, кажется, плескался даже в дверцах осатанело фырчащего двигателем «пыжика», потерявший, а потом внезапно нашедший эту самую гребанную «связь» со своим пожизненным корешем пидорским брательником Сеймеем, по этой самой связи и узнавший от найденного подельника, что маленький Рицка только что бесстрашно замерз насмерть назло Ритцу-сенсею, перед этим показал ему «фигу», а после этого – разбился!... Ну, то есть, вдребезги, понимаешь?!... В крошево, блять!... В ледяную, сука, пыль!... А, нет… Подожди… Кажется…. Что там, Агацума?!... Точно?!... Точно он?!... А, может, ещё и не разбился, подожди, мы сейчас посмотрим… - впавший в буйство бесстрашия «зефирка»-Нисей на полном серьезе собрался таранить ворота школы на «пыжике», пробиваясь на помощь к своим… «Давай, братишка, за танкистов, что круче техники любой!»… Конечно, рассказывали они ему не так. Парни просто рассказали, а уже сам Маевский дополнил происходившее за гранью его то ли обморока, то ли комы живыми красками и родной, привычной лексикой. Кажется, впервые с момента знакомства четыре дня назад наглый и отвязный пацан вызвал у Сереги чувство, смутно похожее на уважение. Правда, он все же немного списал безудержную отвагу юной гопоты на кучу далеких от жизни боевиков-блокбастеров, идущих в местных кинотеатрах, чьи красочные афиши торчали по всему городу – ну, или на элементарное незнание физики. Всерьез поверить, что мелкий гопник со сбитой к херам ориентацией реально готов был за здорово живешь взорваться – учитывая количество закачанного в «пыжик» бензина – Серега все же еще не мог. Так что, педофильный Минама еще должен быть Рицке искренне благодарен – Серега все же оперативно пришел в себя, чем уберег бабочного директора «Семи Лун» от взрыва, пожара и невъебенных сумм на текущий капитальный ремонт. Вы инженеру-то не рассказывайте, с чем бы пришлось потом возиться… И это на тот момент вяло возвращавшийся к жизни Маевский еще понятия не имел, что именно, по-хорошему, значила для окружающих показанная им извращенскому Пупсечке «фига» - а ни у блондинистого гламура, и даже у гопнического пидора-брательника духу не хватило после случившегося на их глазах напомнить Рицке, что «кукиш», показанный при всем честном народе, в определенных слоях общества означает прямо и просто – «оказываю сексуальные услуги за деньги»… Хотя, если вспомнить, что Сереге с утра до ночи приходилось вытворять последние дни, можно сказать, то это было почти адресно. А вот показать «фигу» и сразу после этого замерзнуть к херам – это да, это было креативно! Потому как, оказываю, но вам, любезнейший, не окажу. Почему?! Потому что гладиолус! Не нравитесь вы мне… Они оба даже старательно расчищали перед Рицкой дорогу, раскидывая в стороны обломки потолочных перекрытий, осколки черной напольной плитки и выдранные из пола штыри. А Серега, у которого тупо кружилась голова, висевший в обнимку на томном гламуре, вяло перебирал трясущимися ножками в детских кроссовочках и высокомерно цыкал зубом… Мы на горе всем буржуям Всех нагнем – и отпиздуем… Отпиздуем, блять, о чем речь?! Как нехер делать! Главное только, чтоб ноги не разъехались в разные стороны, и он, по-новой, не ёбнулся копчиком об пол - жопа до сих пор болит и стучит в башке. Даже черные ушки чуть поникли, переживали за носителя… Когда они медленной амебной группой, в четыре руку поддерживавшей с трудом очухавшегося Серегу, ползли по коридору в сторону выхода, одна из многочисленных дверей распахнулась – на пороге стоял страшно недовольный жизнью вообще, и Серегой Маевским в частности, педофильный Минама, привычно холодно поблескивавший стеклами тонкой стильной оправы. Сейчас он явно не любил Серегу – насколько это вообще было возможно. У него из-за плеча испуганно и восторженно одновременно подскакивала уже знакомая Рицке тетка, за которой он, как обезумевший марал, страстно бегал вчера в одних трусах по местным коридорам. Тетка улыбалась Рицке, покрывалась румянцем и кокетливо щурила глаза. Может, пожалела уже, что что так резво вчера ускакала? Судя по сияющей лыбящейся рожице – похоже на то… Блять, ну вот почему у них тут всё, не как у людей?! То есть, когда приторможенный педофил домагивается до беззащитного блондинистого пацаненка – это у них нормально! А вот когда двенадцатилетний спермотоксичный мальчик-прораб Серега Маевский тупо хочет бабу, о чем громогласно сообщает ей и всем вокруг – всё, пиздец, конец света, хуяк - все в обморок, и - лечим-лечим-лечим, потому что не-до-пус-ти-мо! А он, блять, допустил! И чо?! Кто из них ужасней?! Зато, по ходу, его теперь тут до-о-о-о-лго не забудут… Бессильно висевший на Соби маленький Рицка окинул высокомерным презрительным взглядом стоявшего на пороге кабинета Минами Ритцу, Нагису, запрял ушами – и, крепче вцепившись в томного блондинку, молча побрел дальше по коридору, абсолютно игнорируя присутствие директора школы «Семь Лун». - Рицка-кун… Ой, не надо было с ним разговаривать… Ой, блять, как же не надо было с ним разговаривать – то! В голове у Рицки потрясали знаменами и с ревом неслись в бой с очкастой нечитью колесницы, конницы, кавалькады, гренадерские штандарты и драгунские полки, завывая мчались эскадрильи истребителей и, взрервывая, грохотали танковые батальоны… Победили, в итоге, драгунские полки. - Маменька-с велели-с передать… - Рицка, не моргая, смотрел в глаза стоявшему напротив него молодому мужчине, а пол-ведра дворянской крови, о которых Серега сам понятия не имел, бурлили и клокотали в нем, как извергающийся вулкан. - Чтоб вы шли в хер-с… С такими шутками. В коридоре, в котором и без того было тихо, стало громоподобно тихо. Педофильный пупсечка аж перекосился – видимо, подъёбы сексуального характера были для местного начальства непривычны и неприятны. Агацума Соби чуть заметно улыбнулся. Аояги Сеймею вот уже второй раз за последние часы пришла в голову мысль, что миллионная вероятность того, что у них с Рицкой могут быть разные… э-э-э-э-э… «маменьки»…наверное, имеет право на существование: во всяком случае, о своей матери Сеймей точно знал, что она подобного не говорила. Она не знала таких слов. А Серега привычно озверел – и даже, как водится, согрелся! Во всяком случае, стоять на ногах он теперь мог и сам, даже сумел отцепиться от своего облюбованного гламура… - Агацума-кун... Ты не пробовал сводить своего... свою... Жертву на консультацию, к психологу?... - голос пупусечного очкарика скрежетал так, словно он пять минут назад подавился ржавой рельсой. - Или хотя бы... воспитать её?... - Не, ну какие мы нежные, а?!... - возмущению согревшегося, наконец, подростка, казалось, не было предела: Серега перестал трястись, угрожающе сморщил нос и привычно оскалился, потряхивая ушами. - Водили меня... к психологу. Не переживайте… Теперь мы с ним на пару курим и выпиваем. Такой обучаемый, сука, оказался... - Агацума-кун!... Но томному гламуру сейчас явно было не до пылавшего яростью Пупусечки, и даже не до отцепившегося от него загадочного черноухого мальчишки Аояги Рицки. Он медленно опустился на корточки, закрыл лицо узкой, изящной ладонью, сфейспалмил и... засмеялся. Сперва тихо, потом громче, еще громче, в полную силу, от души, словно проламывая какие-то понятные только ему старые, душившие стены, точно так же, как час назад он разнес в клочья реальные стены реального Лабиринта. Смеется. Значит, будет жить... Маевский сурово шмыгнул носом. А вот так, твари! Смотрите и учитесь! Авторский мастер-класс Сереги Маевского… Иногда в нужный момент рассмешить друга - всё равно, что у него на глазах уебать врага лопатой. Вот так, при всех, по живому - без страховки и права на ошибку. Первый раз Серега с полпинка овладел этим фокусом ещё в армии - когда однажды ночью в казарме заподозрил, что группа самых сильных и мордастых пацанов в его роте безнаказанно чмырит вежливого и воспитанного призывника из Питера, вытаскивая того по ночам для "разборки" в сортир. И парень-то ведь был не слабый, с хорошей физподготовкой, вполне мог и посопротивляться, но вот чем-то они его задавили, недоноски. Первая мысль - "Въебашить с ноги!" - потопталась в голове и уступила место следующей: а что дальше?... Серега не сможет весь срок службы водить парня за руку, тот должен сам... Сам. И хотя уже в ту ночь Маевский вполне мог встать, типа "черный плащ на крыльях ночи", завалиться в сортир и учинить внеплановый "разбор полетов", это проблему не решило бы. Ему пришлось терпеть очередной беспредел ровно до завтрака, когда он аккуратно взял за ухо одного из "мордоворотов", усевшегося рядом с парнем за столом и уже протянувшего руку к его тарелке - и фигурным поджопником с силой отправил его в полет между двумя длинными столами, а сам Маевский по-хозяйски устроился рядом. Ротный внимательно посмотрел Сереге в глаза, помедлил и... отвернулся: сделал вид, что не заметил вопиющего нарушения правил внутреннего распорядка. Только рявкнул на поднявшегося с полу верзилу и нецензурно адресовал его за соседний стол. Серега тогда превзошел сам себя! Он даже пожрать не успел - так прикалывался и острил, перебирая вслух и поименно каждого из нападавших, такие давал им хлесткие матерные характеристики, что добился-таки своего: парень из Питера засмеялся. Сперва тихо, чуть слышно - вот ровно, как томный гламур, которого с секунды на секунду, похоже, начнет по полу колбасить - потом все громче, свободнее, увереннее... И уже тем вечером, устроив в сортире засаду по всем правилам военного искусства, они спина к спине били рожи "мордоворотам", и питерец дрался так, что Серега лишь мысленно цокал языком - хорош в драке, сволочь, до не могу... И Маевский отлично понимал, что именно сейчас он делал, и зачем он это делал: он не сможет по жизни таскать блондинку за руку, при всём своем желании. Тот должен сам... Сам! А, кроме того, Серега понятия не имел, сколько этой самой жизни - в чужом обдолбанном мире, в чужом детском теле - у него в принципе осталось. И осталось ли вообще хоть сколько-нибудь... Судя по тому, с каким старанием местная гопота давится за право свинтить лично ему башку... Ну, или нанести непроходящую душевную травму... Но свинтить Маевскому башку всегда было задачей проблемной, и не только толпе томных злобных извращенцев, свое отношение к душевным травмам он демонстрирует уже который день всем и сразу, поэтому Серега, прямо здесь и сейчас, приступил к важнейшей, на его взгляд, задаче текущего момента - воспитать томного гламура до состояния полной боевой готовности. Ну, чтоб уже окончательно понял, что к чему. Особенно, когда Серегу уволочет отсюда к бениной маме, и помощи от него будет ровно ноль целых хер десятых... И рубить нужно было здесь и сейчас. Его малолетнее, ушастенькое, ставшее уже таким привычным и почти родным сортирное альтер-эго, настоящий, задолбанный взрослыми мудозвонами мальчишка, Рицка, несколькими сдержанными фразами попытался тогда ночью рассказать злобно сопящему Сереге, скособенившемуся на крышке унитаза, что за дебилоидные отношения связали гламурного блондинку с блядским директором блядской школы извращенцев в далеком прошлом. Маевский не мудак, суть воткнул - за издевательства под видом обучения какой-то херне, за внезапный секс с малолеткой, да еще и тупо неясно, насколько добровольный, он бы сам, не задумываясь, вкатал Пупусечке срок, равный тогдашнему возрасту блондинки, лет четырнадцать, не меньше - и увидев, насколько тяжело мелкому ушлепку вообще говорить на эту тему, можно сказать, с самим собой, быстро тему свинтил, а выводы, как водится, сделал… Он оставит им тут не просто томного блондинистого гламура – он оставит им тут терминатора с большой русской буквы «Т»! Без всяких, блять, систем и плохо срифмованной графомании – а с хорошим таким кулаком и готовностью защищать себя и тех, кто рядом! Ему ведь и ребенка, настоящего маленького Рицку, придется тут оставить… И вся надежда только на гламура! Нет никакой гарантии, что если мальчишку опять достанут и затравят, то их с Маевским вертикали в пространстве снова пересекутся и запутаются. И что тогда будет делать черноухий котенок?! Без надежного, как скала, Сереги Маевского на крышке унитаза?! Нет уж, подьте на хер, пионэры! Тогда только блондинка-Терминатор! С размаху – в грызло всем желающим, и – ногой, ногой! Серега Маевский спешил воспитать блондину… Он очень спешил! Он должен был валить отсюда бегом, как можно скорее – или, на крайняк, выпустить себе кишки, которые он выпустить как раз и не мог, потому что даже киши у него были чужие. Оставалось – валить… Бегом! Гигантскими кенгуриными прыжками! Верхом на козе! На летающем драконе! На пятиколесном самокате! Ползком! По-пластунски… Он уже всё понял. Самое страшное только начиналось. И понял он это в ту секунду, когда последнее жизненное тепло покидало его затягивающиеся льдом глаза – навстречу которым бил захлебывающийся смертельным отчаянием и чем-то невозможно горячим, родным, фиалковый взгляд томного гламура… Ему даже потом что-то приснилось об этом, только он забыл – что… И теперь, очнувшись, Серега точно знал – у него не хватит сил пережить еще одну ночь в одном номере с этим типом, с блондинкой, ныкаясь на унитазе. Просто не хватит. Он не удержит себя всю ночь – в ванной… Поэтому надо воспитывать – и валить, к херам, подальше! В жопу мира! На Луну! В психушку! Вот туда – обязательно! Серега Маевский уже понял, что влюбился. По-настоящему. И это был пиздец, граждане, вы даже не представляете, какой же из-за этого был пиздец…