Alive But Dead.

Знаешь главную стратегическую слабость человечества? Мёртвых больше, чем живых. Doctor Who, 8x11 «Dark Water».

Войны, нищета, расизм, голод, безработица, уничтожение природы и выкачивание из планеты всех её ресурсов – у человечества всегда существовали какие-то глобальные проблемы, которые не решались. Конечно, их пытались свести к минимуму, однако не слишком уж рьяно. Для этого пришлось бы объединить всех людей, а просто так сделать подобное невозможно. Необходим был сильный толчок, мгновенно бы сплотивший любые расы и народы. Толчок, вызванный лишь одним желанием – выжить. Всё произошло пять лет назад, когда мир впервые увидел заражённых. Они медленно передвигались по улицам, разодетые в грязные разорванные местами вещи. Это происходило одновременно во всех городах и деревнях. На Севере, Востоке, Юге и Западе. Шествие показывали в новостях, интересовались, кому пришла такая оригинальная идея флеш-моба. Кто-то даже умудрился сфотографироваться с парочкой участников, а некоторые присоединялись, старательно подражая их нелепой походке. Людям было весело, они решили, что это смешно. До тех пор, пока зомби не стали опасными. Всё транслировалось через интернет и телесеть, поэтому нападения увидели многие. Они же и ужаснулись тому, с какой невероятной силой зомби буквально рвали людей на части, разламывая их головы и добираясь до мозга. Только когда заражённые впивались острыми зубами в плоть, выдранную из тел, наконец-то стало понятно, что это не красивая постановка с актёрами, хотя были и те, кто сомневался даже в тот момент. А спустя каких-то несколько часов на Земле начался Ад. Так произошёл зомби-апокалипсис. И он стал тем самым толчком, заставившим человечество объединиться против угрозы. Они были везде и всюду, нечувствительные к выстрелам, огню и оружию. Путём проб, ошибок и фильмов легенда о выстреле в голову оказалась верной. Едва мозг зомби разделялся с телом, оно переставало двигаться, навсегда превращая чудовище в того, кем оно было ранее – холодный безжизненный труп. Если бы меня спросили ранее, до начала апокалипсиса, я бы ответила, что он не произойдёт. С вооружением стран, с практически бесконечными боезапасами и бесчисленной военной техникой, любое восстание немёртвых могли бы подавить в один миг, достаточно было бы отдать приказ. Но, знаете, такими являлись фантазии. Правда в том, что инстинкты поглотили людей. А потом было уже поздно что-либо пробовать. Страх и паника вселились в каждое сердце, выворачивая на изнанку моральные ценности, цели и культуру. Они разъедали изнутри, делая некогда великую расу, мнящую себя богами во плоти, испуганными животными, столкнувшимися с более сильным врагом. Мёртвые возвращались, через день, два или неделю, но они всегда приходили. Разве что, если им ранее вынули мозг, тогда умершие являлись просто телами. Но люди не были бы людьми, если бы не научились приспосабливаться и тут. Пряча свои эмоции, они с безграничной яростью отрезали головы, разбивали черепа подручными средствами, лишали армию противника восстановления рядов. И несмотря на это, зомби всё равно оказывалось больше, чем хотелось. В этих страшных условиях прошло пять лет. И когда надежды уже не оставалось, миру объявили о создании лекарства, позволяющего чудовищам быть... менее чудовищными? Оно действовало на центральную нервную систему, каким-то чудом функционировавшую в мёртвых, усиливая её возможности до того, что учёным удалось оживить мозг зомби. Нет, не оживить, плохой выбор слов. Они создали условие, при котором существа начали осознавать себя, понимать где они находятся и проявлять память о своём прошлом. Они в реальности сделали лекарство, которое возвращалось к «жизни» заражённых. Ох, на самом деле, зомби никогда не были заражёнными. Этот термин так же использовали учёные, чтобы рассказать о созданном препарате. Вирус не имел места быть, так или иначе никаких предпосылок к нему в исследованиях не находилось. Живые не становились зомби при контакте, хоть особо проверить это никому и не удалось. Но в любом случае, возвращались исключительно мёртвые. Всё действие лекарства относилось только к мозгу, оно не восстанавливало потерянные ощущения, не давало мегасуперсил, не было способно в действительности оживить. Остановившиеся сердца не забились, воздух не наполнял лёгкие, да и кровь не бежала внутри тел, навсегда замерев в венах и артериях. Зомби не превратились в людей по мановению волшебной палочки, магических слов или чего-то ещё. Они просто... стали чуть более другими. Не монстрами, выгрызающими себе еду из голов, но и не полноценными живыми людьми. Остановились где-то на грани между смертью и жизнью. Неспособные умереть, а без лекарства не созданные жить. Нельзя винить человечество, что оно вначале не приняло подобный вариант событий. Кто поверит тому, как зомби исправились, когда на протяжении пяти лет видел, как они убивали и пожирали? Кто сможет дать шанс чудовищу, чьё существование не укладывается в голове? Кто захочет, чтобы ребёнок-зомби, принимающий лекарства, но тем не менее, учился в одной школе со своим любимым чадом? Потребовалось время, много времени. Открою секрет, оно до сих пор идёт. Ах, да. Думаю, многие удивлены тому, сколько может знать о зомби и ситуации в целом милая блондинка двадцати лет. Ну, скажем так... всё? Хвастать тут совсем нечем, я была там, была в центре всего этого жуткого смерча и как-то умудрилась остаться, если не живой, то хотя бы наполовину. О, тут некоторые хлопнут себя по лбу и воскликнут: «я так и знал». Для тех же, кто ещё не понял, я скажу. Меня зовут Кларк Гриффин. И я зомби. Собственно, звучит это лучше, чем выглядит. Мертвецки бледная кожа, остающаяся такой в любых условиях, холодное тело, жуткие глаза. Некогда они были прекрасными, как мне часто говорили. Яркие, голубые и сверкающие оптимизмом, сейчас от них остался лишь чёрный зрачок. Вся радужка по периметру давно потеряла свой цвет, приобретая безликий белый. Видела такие по телевизору, обычно подобное достигалось компьютерной графикой в фильмах или линзами. Что ж, мои были настоящими. Знаю, кто-то заявит, что это круто. Да, ладно, чувак, у тебя белые глаза! Это офигенно! Но, давайте признаем, пережив явный кошмар, вам никогда не понравится такой цвет у соседа или друга. Он не просто напоминает о том, что мы никогда не будем людьми, он делает нас отличающимися, белыми воронами, чью суть очевидно легко предугадать. Я смотрюсь в зеркало на уроках нанесения грима, дабы не смущать публику, и практически не верю. Я должна быть мертва, а вместо этого пытаюсь сделать цвет кожи не таким бледным и страшным. Линзы меняют цвет радужки, создавая иллюзию голубого. А в отражении уже появляется девушка, не имеющая ничего общего с живыми мертвецами. Вы можете встретить её на улице, в магазине, в библиотеке и никогда не подумаете о её связи со всем этим. Но я-то знаю правду, знаю, кто скрывается за красивой обёрткой, и знаю, что именно я делала. Нельзя скрыть монстра, нарядив его и замазав дефекты. Точно так же, как монстр не хочет быть скрытым. – Это глупо! – Беллами бросил кисточку, которой пытался нарисовать себе «живую» кожу, ударяя рукой по столу. Он выглядел не намного лучше, однако хотя бы являлся брюнетом, что выделяло, конечно, но не делало из него потустороннее существо, в отличие от меня. Охрана Арки подозрительно покосилась на него, вцепляясь в свои шокеры на всякий случай. – Успокойся, – мне пришлось положить ладонь на руку парня до того, как он сделал бы ещё какую-то глупую вещь. – Ты привлекаешь много внимания. Согласно кивнув, Белл на секунду прикрыл глаза, ловя мои пальцы своими и слабо сжимая их. Мы познакомились здесь, в Арке. Что такое Арка? Центр исправления зомби-пациентов. Тут нам дают лекарство, помогают в осознании себя, проводят психологические тренинги и курсы правильного поведения в обществе, учат жить с тем, кто мы есть. Вот только ни я, ни Беллами не рады этому. Знаете, многие утверждали, что не помнят ничего с момента смерти и до введения лекарства. Одни рассказывали о темноте, застилающей глаза, другие постоянно твердили о каком-то белом шуме, стирающем участки памяти. Но, всё, что я хочу сказать, не верьте им – это ложь. От начала и до конца. Нет, наверное, были и те, кто в действительности не помнил, то ли заставив себя забыть, то ли не имея возможности запомнить. Но как ни крой ложь, она всегда останется видна для тех, кто её придумал. Я помнила. И Беллами помнил. Могу понять тех, кто так усиленно пытался забыть прошлое, но я не могу принадлежать к ним. Да, мы ели мозги людей. И в мире нет средства, чтобы этот факт оказался не таким значимым в обществе. Мы. Ели. Мозги. Людей. Тех, кого сами убили, чтобы съесть. Ученые объясняли это свойством инстинктов выживаемости, где более сильный организм в пищевой цепочке побеждает более слабого. Любопытные научные термины, хотя даже они не осветили бы всю правду. Мы не выживали. Мы просто хотели есть. Представьте, что вы не ели целый день, а затем усильте это ощущение в сотни или тысячи раз, и всё равно оно не сравнится с тем, что испытывали мы. Сосущая пустота внутри, она забивала мозг лишь одной мыслью: «найти еду». А значение того, какой она будет, становилось неважным. И мы понимали, что мы творили, но голод и желание прекратить его оказывались сильнее. Именно его с помощью выведенного лекарства и подавили в зомби, помогая им адаптироваться. Убери бесконечную жажду и сытое чудовище не тронет тебя. Таким правилом руководствовался мир, и оно сработало. – Дай я, – забрав кисточку, быстрыми движениями разукрасила лицо Беллами, смирно ожидающего окончания процедуры. Напоследок пододвинула к нему коробочку с линзами, которые он тут же запихнул в глаза. И вот, передо мной сидел не пугающий зомби, но вполне нормальный смуглый парень, растягивающий губы в улыбке и смотрящий на меня блестящими карими глазами. Я закончила своё преображение, не заглядывая в зеркало, отвечая ему улыбкой. Пусть мы и не были согласны с гримом, но иногда приятно чувствовать себя нормальными, такими же, как все. – Если ты будешь так делать каждый раз, я никогда не научусь правильному наложению, – посетовал парень, осторожно укладывая принадлежности для нанесения грима в коробку. – Если ты будешь так накладывать, я никогда не смогу не влезать, – отозвалась я, усмехнувшись. Как человек, проучившийся в художественной академии треть своей жизни, пройти мимо неудачного цвета и не помочь оказывалось выше моих сил. – У меня мало времени, чтобы научиться, – он взял влажную салфетку и провёл ей по лицу, наблюдая в зеркало, как вслед салфетке проступает бледная кожа. Скорее всего моё выражение лица изменилось, потому как парень испуганно вжал голову в плечи, стараясь избежать моего взгляда. – Прости, я не хотел тебе говорить так рано. Кларк, я... Не слушая его, я молча встала. Беллами что-то говорил, но его слова доносились до меня будто через стену, глушась и тая, не задерживаясь в голове. Оттолкнув его, я вышла из зала, не обратив внимание, как охрана привычно проводила меня взглядом. В других ситуациях это напрягало, и сколько мы не привыкали к этому, всё никак не получалось. Сейчас их шепот и переглядывание не имели значения. Беллами сказал «мало времени», и я отлично поняла, что это значило. Он покидал меня. Его забирали из Арки. Когда наше обучение подходило к концу, люди связывались с семьями зомби, которых смогли разыскать. Для них это был такой супер-шанс. Мёртвый ранее член семьи возвращался назад таким же, каким уходил, и вы могли поговорить с ним, обнять его, пусть и в таком варианте. Были и те, кто не желал иметь ничего общего с зомби, но, в основной части, их всегда принимали. Ну, или делали вид. Таких, научившихся принимать личину человека, разукрашенных и скрытых, забирали домой. Родственникам поясняли, что необходимо делать и как содержать зомби-на-лекарствах в своём доме перед отбытием, обещая присылать раз в пару недель человека с проверкой, чтобы удостовериться в отличном его самочувствии и исследовать действие препарата, всё ещё проходившего массовое тестирование. В этом и есть большая проблема лагерей, тюрьм, исправительных центров. Вы привязываетесь друг к другу, а потом по какой-то причине расстаётесь. Моей всегда были родные и близкие моих друзей. Раньше я с радостью отвечала на попытки завести дружеские отношения тем же, чувствуя себя живой с этим чёртовым препаратом, но потом мне раскрылась вся тайна этой дружбы, каждый гребаный раз разбивающей моё сердце. Вскоре я потеряла слишком много друзей, чтобы заводить новых. И Беллами оставался последним из них. А теперь уходил и он. Может, это кажется слишком драматичным или подростковым, в какой-то мере. И всё же... Зомби-семьи делились на три типа: принимающие чудовищ; ненавидящие их и отказавшиеся; и те, у кого не было семьи. Не думаю, что надо указывать, но мой тип был третьим. Об этом мне сообщили почти сразу после того, как я назвала своё имя. Пробили по базе данных. Моя семья апокалипсис не пережила, поэтому не удивительно, что терять ещё и друзей мне не хотелось. Захлопнув дверь в свою комнату, я прижалась к ней спиной, сильно прикусывая губу. Боли не чувствовалось, только неприятное ощущение слабо покалывающей кожи. Зато моральной хватило бы на тысячу Кларк, доставаясь только мне одной. Рейвен, Джаспер и Монти, даже глупый, но весёлый Джон – они ушли все. Беллами, как и я, переживал это. Мы поддерживали друг друга, негласно обещая, что нашим зомби-друзьям так будет лучше, что их любят и заботятся о них. Но кто поддержит меня, когда мой лучший друг уйдёт? Кому будет вообще дело до этого? И этот ублюдок прекрасно предугадал мою реакцию, специально не сообщая до последнего момента. – Проклятье! – ударив по двери, я прижала руку ко рту, закусив холодную кожу. Зомби не плачут, они физиологически не способны на это, однако никто не говорил, что им не может быть больно. И, чёрт возьми, я бы отдала всё, чтобы почувствовать горячие слёзы на своих щеках, а за ними, если не утешение, то хоть немного облегчения. Просто этого «всего» у меня не находилось. Я была всего лишь мёртвой девочкой, у которой забрали даже способность умереть. – Кларк? – в дверь за моей спиной тихо постучали, обеспокоенный голос Беллами донёсся до меня, обжигая слух. – Кларк, мы можем поговорить? – Нет, – рыкнула я, прилагая все силы, чтобы мой собственный голос не дрогнул. – Убирайся. Нам не о чём разговаривать. Понимала ли я, что глупо злиться на то, что он хочет домой? Определённо. Могла ли перестать? Не думаю. Беллами постоял за дверью ещё некоторое время, я слышала его тяжёлое дыхание, вызванное рефлекторной попыткой соответствия окружающим живым людям, затем он молча ушёл. Как только его шаги затихли, я не выдержала, сползая вниз по двери, на которую опиралась. Спрятав лицо в ладони, наверное, я просидела так долгое время. Чёрт, жаль, что зомби не могут плакать. – Кларк, почему ты не посещаешь больше групповые занятия? – это была первая фраза врача, ответственного за наблюдение в Арке за пациентами, когда он зашёл в мою комнату. Пожав плечами, я продолжила делать то, на чём он меня прервал. Рисовать. Доктор Синклер вздохнул, переминаясь с ноги на ногу. За эти месяцы, пока он работал тут, так и не привык к необычным «больным», трусливо ожидая какого-либо подвоха. Впрочем, это не значило, что он был плохим врачом. Пугливым – да, но честно исполняющим свои обязанности. – И ты совсем не пользуешься гримом, – обратил он внимание на нетронутые предметы косметики, лежащие на тумбочке неподалёку от кровати. – Мы хотим, чтобы вы привыкли к нему, научились обращаться, стали более... – Похожи на людей? – перебила его я, впервые за разговор поднимая взгляд. Синклер вздрогнул, едва посмотрел в мои глаза, и в глубине души это меня взбодрило. – Может быть, это не НАМ надо прятаться, а ВАМ пытаться прекратить проводить разделяющую черту? – Я не... – Да, вы делаете это и после считаете себя добрыми, якобы давая жизнь другим, словно Боги, – поднявшись в кровати, я отбросила блокнот и карандаш, приближаясь к отступающему от меня Синклеру. Его глаза бегали по комнате, смотря куда угодно, но только не на меня. – Но на самом деле вы просто жалкие трусливые существа, не желающие видеть ничего, кроме привычных вещей. – Кларк... – я слышала предупредительные ноты в голосе врача, правда остановиться уже не могла. – Вы, – сделав акцент именно на это слово, я чуть улыбнулась, продолжая, – не просто боитесь непохожих вещей, вы прячете их, дабы успокоить себя. И они от этого не исчезают, знаете ли, но вам же плевать, разве не так? Не вижу, значит, их не существует? Давайте, я разочарую всех вас. Мы есть! Дверь раскрылась прежде, чем я закончила последнее предложение, договаривать его мне пришлось в руках охраны, стискивающей мои плечи. Внешне Синклер приободрился, однако его глаза оставались всё такими же запуганными и бегающими. Не посмотрев на меня или охранников, он скомандовал куда-то в стену приказ. – Отведите её в карцер. Охрана поспешила исполнить указание, протащив меня мимо замершей человеческой тушки. Извернувшись в их руках, напоследок я сделала маленький рывок в сторону Синклера, заставляя его подпрыгнуть на месте и отшатнуться. Вряд ли подобное поведение могло испортить моё положение. Ещё хуже просто некуда. Карцер – место исправления. Сюда попадали буйствующие зомби, даже после введения им лекарства. Обычно, это происходило, когда доза лекарства не соответствовала и не могла перекрыть всю агрессию, но появлялись и иные случаи, как мой. Центр Арка был дружелюбен лишь со стороны, а вот внутри него царили законы тоталитаризма. Нам разрешалось делать что-то своё, пока мы посещали занятия и находились под контролем, но любое проявление беспокойства со стороны людей или отказ от принятых мер приводили к заключению на долгое время в одиночных камерах. Казалось бы, ничего такого, нечто похожее на домашний арест. Но с ним у карцера для буйных не имелось ничего общего. Мало кто хотел бы попасть сюда, другие и вовсе видели заключение здесь в кошмарах. Не сонных, конечно, зомби не спят. Просто весь смысл этого проклятого места базировался на одной-единственной цели: «попытка перезагрузить мозг». Если проще, зомби переставали давать лекарство, наблюдая, как он деградирует обратно в кровожадного монстра, а затем вновь подбирали необходимую дозу. Потому-то желающих посидеть в карцере можно и не пытаться считать, их не было. Никто не мечтал проходить через боль снова, а «превращение» в человека отнюдь не лёгкий процесс. Твой мозг перестраивается, препарат действует на него, выбивая желание есть и убивать, и это чертовски больно. Да, я знала это, когда высказывала Синклеру мысли, но правда мне была дороже. Может, если бы многие немёртвые перестали молчать, нас бы наконец услышали. Мечты-мечты, Кларк. Сегодня у тебя отберут и их. Охрана ввела меня в унылое помещение, чем-то напоминающее ванну из фильма «Пила». Интересно, Конструктор тоже будет здесь? Подтащили к железному стулу, привязав руки к подлокотникам и закрепив на шее тяжёлый ремень. А потом ушли, плотно прикрывая дверь, чтобы ни один звук не вырывался из карцера в центр. Раньше сюда я не попадала, поэтому понятия не имела, чего можно ожидать и как всё происходит. Нам рассказывали те, кто проходил через это, но и они не могли в точности воспроизвести всё. Только повторяли – будет больно настолько, что вскоре вы забудете кто вы, показывая кем являетесь. Надеюсь, я была готова встретиться в чудовищем внутри, в конце концов, я прожила с ним пять лет. Нет, не была. Не знаю, сколько времени тогда прошло, но так никто и не появился. Словно никому не было дело до меня. Изредка слышались шумы из соседних «камер», короткие вскрики и иногда рычание, ничего человеческого. Сжав руки в кулак, я откинулась на спинку стула, предоставленная самой себе. Быть в обществе себя в какой-то степени нравилось. Ни тебе бесконечных наблюдений, ни глупых занятий, ни болезненного введения лекарства. Забавно, но нечувствительный к другим воздействиям организм зомби реагировал на препарат, вводимый нам, очень сильно, отдаваясь сжимающей болью в голове. Никогда не бывает так просто, верно? Пока мне нечего было делать, поскольку ремни не позволяли двигаться, оставалось только думать. Обо всём. О Беллами, о центре исправления, об ушедших друзьях, о том, как правильно накладывать грим, чёрт возьми. В моей голове проносились тысячи мыслей, заставляющих терять представление о времени. Сколько уже прошло, как я здесь? День? Три? Неделя? Сколько надо времени, чтобы перестать быть подобием человека? И стать им обратно? Заключённые зомби оказались правы. Было больно. Мою голову словно окутывали раскалённые свинцовые прутья, выжигающие каждую клетку мозга, каждую мысль в ней, каждую попытку думать о чём-то, кроме окружающей боли. Я рвалась из наручников, сдирая кожу с рук, с шеи, когда пыталась ослабить ремень, удушающий меня, хоть мне и не надо было дышать. И я помню, как кричала, переходя на дикое нечеловеческое рычание. А потом... не знаю, я просто хотела есть. Нет, даже не есть, жрать. Как животное, слишком голодное и потерявшее бдительность, готовое напасть на первую добычу, несмотря на то, что она возможно в несколько раз крупнее и опаснее. Потеряв всякую возможность думать, мне пришлось остаться наедине с голодом. Он словно собирался разорвать меня изнутри, проникая всё дальше и дальше в мозг и затмевая любые другие мысли. Однако пугало не это, к смерти я была готова, но не к вечному сосущему ощущению внутри. И в первый раз хорошо запомнилось это чувство, сейчас оно усилилось ещё сильнее, хотя казалось бы куда. Дальнейшие события просто выпали из памяти, может, потеряла сознание, может – что вероятнее – нет, позволив взять над телом контроль чудовищу, таящемуся внутри. В любом из вариантов, я пришла в себя уже в собственной комнате. С трудом поднялась, чувствуя шум в голове, посмотрела на истерзанные запястья, провела по оставшимся следам кончиком пальца. Регенеративные функции не работали, потому всё, что я нанесла себе или сделал бы со мной кто-то другой, останется на моей коже долгим напоминанием. Повернув голову, на тумбочке я нашла записку. Пара слов о том, как он будет скучать без меня. Чёртов Беллами. Так же в клочке бумаги говорилось об отъезде двадцать пятого. Неосознанно мой взгляд поднялся до календаря, не то чтобы мне это было важно сейчас. Кто-то старательно зачёркивал цифры на нём, пока меня не было, включительно по двадцать четвёртое. Следовательно, сегодня было... Я вскочила с кровати, бросаясь к двери. В мёртвой голове что-то дёрнулось, отмершие клетки, отвечающие за разум? Может быть. Вылетев в коридор, я промчалась мимо насторожившейся охраны, по коридору до зала, затем свернув несколько раз направо, выбежала во двор Арки. Догнала его уже около автомобиля, рядом с девушкой, удивлённо поднявшей брови, когда я позвала парня по имени. Беллами тут же обернулся, ловя меня в свои объятия. – Спасибо, – выдохнул он в мои волосы, крепко прижимая к себе. Я уткнулась лбом в его прохладное плечо, сильно стискивая зубы. – Я буду скучать, – прошептала я, безумно благодарна девушке, не торопящей нас, а спокойно стоящей рядом, уткнувшись в телефон. Беллами отозвался глухим ворчанием, потирая мои плечи ладонями. – Будь счастлив. – Ты тоже, – отпустил меня и взглянул на брюнетку. – Октавия? Та кивнула, открывая переднюю дверцу машины со стороны водителя. Забравшись на сидение, она завела мотор, ожидая, пока её, видимо, брат сядет на пассажирское сзади. Прежде, чем захлопнуть дверцу, он коснулся моей руки, сжимая её своими бледными пальцами, контрастирующими с гримом на лице. Я ответила ему тем же, затем позволяя нашим рукам разъединиться. Тихий щелчок замка дверцы окончательно вынудил нас расстаться, тонированное стекло показало моё отражение. Я знала, что Беллами будет смотреть на меня в заднее окно, но не обернулась, уходя к Арке. Надеюсь, он вернётся в дом, который примет его таким, какой он есть. – Кларк! – по дороге к общей комнате меня встретил Синклер, нелепо жмущийся у стены. Однако, отдам ему должное, он пересилил себя, подходя ближе. – Почему ты здесь? На мгновение я опешила, не понимая, где мне быть ещё. Неужто опять в карцере? А следующие слова врача повергли в ещё большее недоумение. – Я думал, что ты собираешь вещи. – Вещи? – отметив мои удивлённые глаза, мужчина чуть стушевался, опустил взгляд вниз, рассматривая стыки плиток на полу. – Тебе не сказали? Тебя забирают. Меня забирают. Меня. Забирают. Два слова, которые я мечтала услышать все эти долгие месяцы в Арке. В них было так много надежды и спокойствия, ощущения, что ты кому-то нужен. Радуясь за других в таких ситуациях, мне всегда хотелось оказаться в ней самой. И вот сейчас это произошло, но всё, о чём я думала было – кому, чёрт возьми, я понадобилась? Моя семья мертва, родственники, желающие взять зомби в дом, вряд ли существовали. Кто тогда не пожалел времени и сил, чтобы приехать в Арку? Почему я считала, что он/а уже приехал/а? Потому что Синклер использовал формулировку «забирают», а не «хотят забрать». И он спрашивал про вещи, которых у меня не было, но тем не менее. – Я... я не понимаю, – протянула я, растерянно смотря на врача. – Кто... кому... – Просто иди в свою комнату, там ты всё узнаешь, – посоветовал он. Кивнула и направилась по указанному адресу, медленно, словно не желая. Нет, я хотела, очень хотела убраться из этого центра реабилитации, но меня всё ещё не покидала мысль о глупой шутке. Да не было у меня возможности уйти отсюда, ни одной. И всё происходящее казалось красивым, ярким сном, в котором могло произойти что угодно. Проблема в том, что даже ударься я, следуя древнему правилу «во сне не чувствуется боли», её и правда не будет. Такова участь зомби – не знать, где тут реальность, а где сон. Оказываясь около своей комнаты, я остановилась, разглядывая привычную, отдающую белизной, дверь. Только она разделяла меня с внезапным спасителем. Одновременно я пожелала открыть её и никогда не трогать. Честно, мне было страшно знать, кто там меня ждёт. Но в коридоре долго не постоишь, потому мне пришлось взять себя в руки, напомнив себе, что монстры не боятся. Расправив плечи, я докоснулась дерева, легко толкая его. Она. Девушка с тёмными волосами, стоящая у окна. Наблюдала за прогулкой зомби, кажется, как раз в это время они выходили во двор. Дверь открылась беззвучно, и гостья не отреагировала, очевидно не замечая меня. Пришлось глухо кашлянуть, на что она резко обернулась, только волосы метнулись следом. Едва мой взгляд встретился с зелёными глазами девушки, я поняла, что падаю куда-то вниз, находясь на земле. Возможно, в сам чёртов Ад, из которого ранее выползла в этот мир. Я знала её, как и она меня. Лекса.