Я постараюсь не уничтожить тебя 2: Китайское сердце

Шесть месяцев спустя. Как прав был Вергилий, утверждая, что время уносит все. Вот и Варенька ушла в хирургию, следуя зову сердца. Левин улетел в Америку, следуя зову разума. И, немного погодя, туда же отправились Фил с Глебом, следуя невнятному "Э-э-э... Ну-у-у... Мы тут решили: стажировка и все такое..." Просто в один момент пришли и сообщили, что будут проходить практику в бостонской больнице. Кисегач недоуменно моргала глазами, чтобы уже через секунду глотать слезы и причитать заунывное: "Глебушка, не уезжай! Сына! Кровинушка моя!" В тот же пляс пустилась и Люба, высмаркивая нос и безмолвно качая головой, словно мать, потерявшая еще одного ребенка. А позже к страждущим дамам присоединился и Купитман, чтобы уже через три часа валяться на диване в своем кабинете, не помнить, в чем причина попойки, и возмущенно спрашивать у пространства: "Где я?.." Семен так отчаянно слезы не лил, хотя большое, тяжелое и крайне острое недоумение таки испытал. Хотелось возмутиться: "Куда без меня, Глеб?! И почему — без меня? Почему — с ним?!" Но, куда же с Семеном да в Америку? И куда же Семену, да в Америку... и без Быкова? Он успокоился, по-свойски похлопал Глеба по плечу, одобрил неожиданные амбиции своего друга и передал эстафету Быкову, который от души пожал руку Романенко, посмотрел ему в глаза и лукаво промурчал: "Не ожидал, Глебка..." Глеб покраснел по самые уши, кинул на Фила быстрый взгляд, заметил, что тот покраснел еще больше, и совершенно по-идиотски улыбнулся, не найдясь, что ответить. Наверное, Андрей Евгеньевич считал отъезд Глеба маленьким предательством и в тайне винил Ричардса в "похищении" одного из интернов. Так подумали все. Быков же, почему-то, не стал переубеждать окружающих в обратном. Далекая, непонятная страна забрала троих интернов — алчно, цинично и, кажется, надолго. И вот остался лишь Семен, который, по старой привычке, приходил в курилку, долго сидел там, пялился на стены, и упрямо вспоминал прошлое, выискивая в нем остатки себя. Остатков не было. Они растворились в безумии одной из тех ночей, когда его научный руководитель вдавливал его — вспотевшего и стонущего — в хлопковую простынь совершенно отвратительного, бледно-коричневого, цвета и горячим дыханием обжигал раскрасневшуюся кожу... Не было и тоски. Легкая ностальгия, секундные воспоминания, вызывающие улыбку — это да. А вот тоски не было. Зато была Кисегачь. Она была по средам и по субботам. "Мне просто надо выспаться", — объяснялся в очередной раз Быков, потому что Семен, в очередной раз, отказывался мириться с действительностью, — "и проще это будет сделать в воскресенье, когда ты, Сема, рядом. В конце концов, остаток выходного все равно наш". — Он брал его за затылок и притягивал ближе, упираясь в прохладный лоб. — "А среда... Среда, ты знаешь, вечно обделенная", — он грустно, так не свойственно для себя, улыбался. Абсолютно обезоруженный Лобанов согласно кивал. Их маскарад действовал — так утверждал Андрей Евгеньевич и Семен верил. Он покорно угождал начальнице, периодически перечил — им обоим; до оскомины выработал рефлекс публичного обращения к Быкову по имени отчеству (что раздражало, ведь добрый месяц у него ушел на то, чтобы отвыкнуть от этого!) и терпел, терпел, терпел... Чтобы потом, в очередной раз, говорить Любовь Михайловне, что денег на такси нет, а шляться одному по городу и быть снова избитым до полу смерти он не желает, поэтому до дома его довезет Андрей Евгеньевич. И он довозил. После того, как они заезжали в темные подворотни, арки, стройки... к черту на рога, и делали то, за что в Африке могут сжечь заживо. Семен не утомлял главврача разговорами — признания вырывались из него слишком скомкано и пугливо, застывали на полу вздохе и обреченно разбивались о сухое быковское молчание. Сема не из робкого десятка, но стоило темноте опуститься на город — мрак окутывал и его разум. Он думал, что после Соломакина его отпустит, пройдет стресс, страх и такое "все из себя правильное" чувство благодарности. Все прошло, но страсть осталась. Наверное поэтому, когда Быков в очередной раз прижимал его к холодной кирпичной кладке недостроенной многоэтажки, Лобанов покорно утыкался в рукав куртки, закрывал глаза и переставал существовать для самого себя окончательно. А однажды, когда Любы не было на посту, он копался в историях болезни и заметил, как по коридору дефилирует молоденькая больная, неся в руках розовенький мобильник, играющий песню, так удивительно диссонирующую с блондинистой головкой, трясущейся ей в такт: Вы приятели мои, облака да вороны отпустите вы меня На четыре стороны Ходит он потерянный, ходит он ненайденный, Будто что не велено, Будто что украдено...* Сема завороженно замер, проводя меломанку задумчивым взглядом, но тут же чертыхнулся, в сердцах бухнул толщенную стопку бумаг на кнопку громкоговорителя, и микрофон, находящийся перед его лицом, безапелляционно сообщил на все отделение: — Ну я и дебил... — Так кто ж сомневался—то, Лобанов?! — хохотала подоспевшая Люба. — Никто ж и не сомневался! — Блин, Люба, это случайно вышло! И это вообще не то, что ты подумала! — А чего тут думать?! "Ну я и дебил" означает лишь то, что китайцы в этом году соберут ровно на тридцать процентов меньше риса, чем в прошлом! — Да ну тебя! — он поспешил сбежать от Любиных насмешек в уютную ординаторскую. Не успел. — Ты реально дебил, — приглушенно, недовольно, но как-то по-отцовски, прошипел Андрей Евгеньевич. — Что смотришь? Думаешь я тебя разубеждать начну? — он одернул завернувшийся ворот интерновского халата и уверенно скурсировал прочь. И здесь Семену было бы в пору подумать, что ночью-то он отыграется и обязательно накажет Быкова. Только "наказывали" все равно его. Опять и снова. ------------------------------------------------------------------------ * - группа Пикник "Потерянный"