Я постараюсь не уничтожить тебя 2: Китайское сердце

— Бросай курить. — Не-е... — Лобанов затянулся в полную грудь и демонстративно выпустил в сумерки балкона сизый дым. — Какой это по счету раз, когда я прошу тебя бросить курить? — М-м-м... Сто двадцатый? — Сто двадцать первый будет последним. Не послушаешь — съедешь. Лобанов все так же манерно поднес к губам сигарету и замер, подозрительно жмурясь: — Да ладно. С чего вдруг так принципиально? Быков не ответил. Он провел ладонью по рельефному подлокотнику плетенного кресла и задумчиво посмотрел на покрытую копотью и пылью оконную сеть, отважно сдерживающую налет первого снега, хлопья которого так походили на ночных мотыльков, жаждущих тепла и света неуютной октябрьской ночью. Было что-то вызывающе-личное в этой его привычке сидеть на холодном балконе и греться лишь наличием открытой двери, ведущей в комнату... Его двухдневная щетина, не знавшая бритвы с пятницы, уже начинала отливать сединой и, обрамляя худое, уставшее лицо, удивительно органично смотрелась на фоне кружащих снежинок, отчаянно похожих на Семена в своей попытке пробиться через преграду к единственно существующему на тот момент источнику тепла. Интерн сглотнул. Внутри нехорошо защемило. Он подумал, что сойдет с ума, если эта колючая, жестка щека больше не прикоснется к его щеке, что если сейчас он встанет и уйдет — то только в никуда. Растворится в большом городе — потерянный и одинокий. Черт, и почему он пропустил те предыдущие "сто двадцать раз"?! А ведь Быков и впрямь просил. В своей манере — вскольз и невзначай. Чтобы потом взять и поставить ультиматум — тоже... в своей манере. Семен покрутил сигарету, аккуратно сжимая ее большим и указательным пальцами, и показательно затушил в пепельнице, делая из нее нескладную гармошку с вылезшими наружу табачными боками. Все это время он не отрывал от Быкова решительного взгляда, полного вызова и достоинства. Он бросит курить. В один присест. Бросит — как пить дать! Вот только вдавит посильнее эту сигарету в грязное дно пепельницы... Андрей Евгеньевич чуть заметно улыбнулся — только Лобанов может подчиняться с такой невозмутимой доблестью. Он решительно встал и вошел в комнату. Довольно посиделок "при луне". Никаких шуток на счет курения, а значит их разговор не должен закончиться тем, чем закончился сегодняшний завтрак, плавно перетёкший в обед. — Пирожок будешь? — с чего-то предложил Быков. — У нас есть пирожки? — Ага, на полке один завалялся. — Заезжено и не смешно! — Не хочешь, не надо. — В прихожей зашуршали куртки. — Закрой за мной. — Э, куда?! — Сема рванул за ним, практически вываливаясь из балкона в зал. Если Андрей Евгеньевич так обиделся на его "непослушание", то парень готов был выесть до дна всю пепельницу и посыпать остатками пепла голову, лишь бы получить прощение! — Куда? — нервно выдохнул он, все-таки успевая захлопнуть входную дверь перед носом уходящего. — К Кисегач, — абсолютно буднично ответил тот, поправляя ворот куртки, — обещал, что сегодня заеду. — А... Ну ладно, — стушевался Сема, чувствуя неловкость за свою импульсивность. — Утром увидимся, — кинул Быков, шагая за порог. — Увидимся... — Сема растерянно словил рукой дверь и аккуратно прикрыл ее, намереваясь закрыть полностью. — Нет, секунду! — он выскочил на лестничную площадку и оттащил Быкова от лифта, разинувшего перед ним свою голодную пасть: — какая еще нафиг Кисегач?! Опять? Сегодня же воскресенье! — Да, Сема, сегодня тоже. Да, аж целых три раза за неделю. И да, я проведу с ней ночь, потому что хоть кому-то из нас нужно соблюдать минимум маскировки и лучше, если это буду я. Мы обсуждали это с тобой миллион раз. Пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя последней скотиной. Либо мы работаем над ситуацией вдвоем, либо ничего не выйдет. — Его чеканный шепот тонул в барабанной дроби лобанового пульса... Хватка ослабла. Казалось, куртка издала вздох облегчения и грубые складки добротной, мягкой кожи стали еле слышно распрямляться. Казалось, было слышно, как ветер бутузит о грязную сетку беспомощных снежинок где-то там, на задворках их общей квартиры. Казалось все, что угодно, потому что в наступившей тишине мир начинал жить своей, неизвестной жизнью. Андрей Евгеньевич с настойчивой мягкостью заставил руки Семена разжаться. Он поднес их к своему лицу и уложил небритые щеки в горячие ладони. — Побрился бы хотя бы, — хмыкнул Сема, — к даме идешь. — Зачем? Тебе же нравится. — Откуда... — он замолчал. Наклонился чуть ниже, совсем немного, и поцеловал начальника в тонкие губы, по обычаю покрываясь гусиной кожей от возможности проделывать это снова и снова. Они отстранились одновременно. Быков чуть заметно облизнулся и молча подошел к лифту. Тот по-прежнему стоял на этаже, поэтому сиюминутно предоставил свою кабину в распоряжение, чтобы через секунду жадно сомкнуть за широкой спиной в черной косухе равнодушные створки. И это было почти красиво. Семен обреченно вернулся в квартиру. Плюхнулся на диван и уставился в потолок, просидев в тишине не полных два часа. На сердце было неспокойно. Он бил себя кулаком о колено, прокручивая в голове их недавний диалог, пытаясь унять внутреннее напряжение. Предстояла длинная ночь... Очень длинная ночь. И твою ж дивизию, как же хотелось курить!

***

Заведующий отделением, разумеется, уже пришел. Это было видно по тому, с каким сверхчеловеческим усердием персонал сновал по больничным корридорам, выполняя свои мелкие, и не очень, обязательства. Не то, чтобы без Быкова отделение расслаблялось и переставало функционировать, просто с Быковым воздух в отделении становился наэлектризованным. Лобанов повел плечами. Курить хотелось до дрожи в руках, а спать — до дрожи в коленях. Ревностные и злобные мысли по поводу Кисегач продолжали заползать в голову, но Сёма знал, что встреча с Быковым развеет все смуты. Он поднял в приветствии руку, завидев Любу, и мельком оглянулся по сторонам, выискивая нужное лицо. Отделение оставалось все таким же оживленным, но, все таким же безликим. "Вы когда посмотрели ТО САМОЕ видео и решили гемморой огурцами лечить, вы обратили внимание на размер этих самых огурцов?!?!!" — прокатилось по корридору и заставило медперсонал чуть ли не животы втянуть, засуетившись еще больше. Семен не отставал от коллектива и невольно подтянулся. Из-за угла выкатили каталку с лежащим на ней мужчиной. Бедолага уткнулся лицом во что-то неопределенное, положенное под голову вместо подушки, и что-то неразборчиво мычал, сгорая со стыда от Быковских порицаний. — Неужели, Андрей Евгеньевич, у поциента внезапно проснулась гигантомания?! — хохотала Люба, забыв, как обычно, о минимальной профессиональной этике. — Если бы, Любовь Михайловна! Так нет же, он туда маленьких огурчиков напхал! — Быков наклонился над страстотерпцем и заглянул в его покрасневшее лицо, — Очень маленьких да?! КоГнишонов! Больной поёжился, напрягаясь всем телом. Сема понимающе улыбнулся. — Какие были, доктор! Им же созревать еще ого—го сколько, а... — ...а дурь в голову бьет уже сейчас?! А зачем аж пять штук? — Для пущего эфекта. — Эво, какой затейник... — совершенно искренне удивился Быков, — В операционную его! — скомандовал он. Хотел отвесить еще какую-то колкость вдогонку, но вовремя заметил стоящего у стены Семена. — Доброе утро, Андрей Евгеньевич... — Лобанов, я не помню, чтобы давал тебе персональное разрешение опаздывать на работу! — взорвался он и с обреченностью утопленника понял, как наигранно это вышло. — Я просто... Не доспал... В смысле, проспал... В смысле не спал вообще... — мямлил Семен, топя их "титаник" окончательно. — Бегом в ординаторскую! И если через пять минут я не увижу тебя на посту, ты будешь голыми руками вытаскивать эти самые коГнишоны из этого самого огоГодника!!! — заорал Быков, и Семен пулей сорвался в указанном направлении, заговорщицки думая, что вот это как раз было очень натурально. Он стащил с вешалки халат и по-армейски быстро облачился в него. В спешке застегнул пуговицы в неровный ряд, и только потом заметил сидящую на диване Кисегач. — Анастасия Константиновна? Доброе утро. А вы что тут делаете? — интерн заулыбался, как заправский идиот, лишь бы она не заметила, как его передернуло от такого сюрприза. — Да так... Зашла посмотреть, как идут дела, как продвигается работа. Отделение у нас, сам знаешь, опустело, — скорбно поджатые губы как бы подтвердили сказанное, — работать почти некому... — Мы вроде справляемся, — перебил он, с облегчением отмечая, что не такая уж она и довольная, какой должна бы быть, — жалоб пока не поступало. — Это да... Это да. — Кисегач изящно встала и подошла совсем близко к Семену, всматриваясь ему в лицо, — Вот и ты опаздал сегодня. Проспал, наверное? Не высыпаешься... — Не высыпаюсь, точно! Но, с Андрей Евгеньичем и в прежние времена выспаться не удавалось! Она прищурилась, но тут же улыбнулась, утвердительно хлопнув в ладоши: — Значит, Андрей Евгеньевич... — Он самый! — простодушничал Сёма, подразумевая лишь то, что начальник не терпит опозданий. — И тем не менее, позавчера ты опаздал. И в прошлую пятницу. И что любопытно — Быков тебя даже на дежурство не оставил. — Эм... Ну... —Это наверное, потому что ты один остался. За всех отдуваешься. Вот он тебя и бережет. —Точно, Анастасия Константиновна! Вот все так и есть! — Так и есть... — главврач потерла костяшки пальцев. — Ну, я пойду, если вам больше ничего не надо? Он меня живьем закопает, если я еще хоть на секунду задержусь. — Иди-иди, Сема, конечно. Иди. — Она закрыла за ним дверь и оперлась лбом о шершавый косяк, нервно кусая губу. — Алло, Быков? Зайди-ка ко мне в кабинет — разговор есть. Что значит, операция сейчас начнется? Для этого есть хирурги! Какой еще контроль?.. Знаешь что, без тебя освятится. Чтобы через пять минут был у меня! — телефон пискнул отбой и полетел в глубокий карман медицинского халата. — Контролёр, хренов! Ровно через пять минут и сорок три секунды Быков сидел в "святаяя святых", всем своим видом давая понять, что вовсе он и не спешил, а так — зашел из любопытства, узнать, из-за чего истерика. — Чего истеришь, белка?! День только начался. Какой нехороший человек на букву "м", и здесь я, безусловно, подразумеваю слово "мудак", тебе с утра настроение испортил? — он гаденько улыбнулся и подался вперед, — Или это не ты кричала мне сегодня ночью: "Да, Андрей! Да!.." — Хватит! — наманикюренная рука хлястко опустилась на стол. — Перестань паясничать! Одно с другим не связано! — То есть, ты хочешь сказать, что зря я катаюсь к тебе каждую неделю и поднимаю уровень твоих эндорфинов? — Нет, не зря... Не зря. — Совершенно по-женски прощебетала она, сбавляя обороты. — И что-то ты подозрительно рано ушла сегодня на работу. Меня не дождалась совсем... — А на работу я ушла раньше, потому что отчет подготовить надо. Эти проверки, сам знаешь... Андрюша, послушай, а если ты перестанешь кататься и переедешь ко мне окончательно? — А если Солнце взорвется сверхновой и превратится в черную дыру, нас засосет, как считаешь? — Ну что ты за человек?! — Уж какой есть, белка. Как будет что-то важное — свисти! — он поднялся и решительно направился к выходу, резко остановившись на пол пути: — И да, нас не засосет. Мы слишком далеки от Солнца, чтобы попасть в зону его всепоглощающей гравитации, если вдруг оно решит взорваться. Тебе все понятно, дырочка моя черная? — он даже с издевкой не хохотнул, как ожидалось. Вышел вон и хлопнул дверью, напугав печатающую Верочку. "Фу, как пошло!" — хотелось закричать ему вслед, но у Насти предательски скрутило желудок. Она поежилась в кресле и робко обняла себя за плечи. Дурак ты, Быков... Нас не засосет, потому что Солнце, на самом деле, никогда и не станет черной дырой — такой удивительной, притягательной и неизбежной... Потому что оно изначально не достаточно велико для этого и поэтому, в какой-то момент, просто погаснет, а потом превратится в маленького, тусклого карлика, обреченного медленно умирать в одиночестве космического вакуума... — Тьфу-ты! И какого черта я смотрела этот Дискавери?! Алло, Ваня? Дело есть. — Настя, если только на миллион долларов. Я сейчас занят. — Раздраженно сообщил мобильник. — На миллион капель, Купитман! И это не обсуждается.