родинка на левом запястье

      То этот псих пихает мне в лицо деньги с сочувствующим видом, то орет и угрожает отчислением из школы, не задумываясь о том, что на нас смотрят десятки глаз, а он почти прижимается своим лбом к моему и страстно втирает что-то об ответственности. Меня зовут Антон, мне восемнадцать лет и я последний год мучаюсь в школе. Его зовут Андрей Андреевич, ему двадцать восемь и он мучает меня в этой школе шестой год. Здравствуйте.       Так уж повелось в характере, что дерзость и вспыльчивость — его главные черты. Ненавижу, когда учат жизни, ненавижу, когда навязчиво что-то впихивают и пытаются всунуть жалость под видом заботы или участия. Соответственно, главный объект раздражения — почтеннейший Андрей Андреевич Зотов, учитель химии и биологии и одна из главных заноз в моей жизни. Уж не знаю, что у этого ненормального на уме, но меня снова оставляют после уроков и прямо сейчас буравят самым порицающим взглядом из набора.       — Итак, Антон… — после долгого молчания начинает учитель. — Скажи, зачем ты избил Грекова?       — Он лез к Леоновой.       — А тебе что, нравится Поля? — учитель хмурится.       — А вам? — отвечаю вопросом на вопрос, вспоминая длинные бурые волосы Леоновой и смазливое личико с пухлыми губками.       На самом деле, к умнице-красавице Полине я не испытываю ровно ничего. Почему? Потому что девушки не нравятся в принципе. Это проявилось классе в шестом, когда остальные парни перестали дергать девчонок за косы и перешли к более серьезным, как тогда казалось, действиям, а я так и остался в стороне, брезгливо морщась на вопрос «Тош, а тебе кто из телок нравится?» Зато в середине седьмого года обучения к нам в класс перевели новенького. Женьку. Это был затюканный, бледного лица парнишка, к которому у меня с первой секунды встречи проклюнулась непонятная симпатия. Я помогал ему: защищал от одноклассников, собравшихся стайками против одного новичка, возвращал отжатые у него же деньги… в общем, как мог, так и помогал.       Завязалась дружба. А на выпускном в девятом классе он напился, и мы целовались на заднем дворике кафе, стараясь не шуметь, чтобы никто не заметил. Из нас двоих ни один и целоваться-то не умел: он, потому что был почти ангельским образцом целомудрия до этого дня, и я, потому что с седьмого класса хвостиком за ним ходил и никого вокруг не видел. Как не заподозрили в гомосексуальности — не понимаю. Заподозрили бы — с землей бы и сровняли.       Дальше пьяных поцелуев не зашло, потому что когда наутро он понял, что я был в уме и здравии, а не поддатый, то остервенело зашипел «пошел прочь от меня!», а потом со злости или разочарования даже в другую школу перешел. Честно говоря, я не испытываю сожалений по поводу этой истории и нечасто задумываюсь о ней. Я вообще редко испытываю сожаления и мало о чем задумываюсь. Поэтому сейчас стою в потрепанной футболке и выливаю на своего учителя мысленную волну ненависти.       — Как ты смеешь задавать такие вопросы? Я учитель, в конце концов! — Андрей Андреевич настолько возмущен разговором о Леоновой, что даже очки на его лице подпрыгивают, и он спешит поставить их на место.       — А вот Старый…       — Иосиф Станиславович!       — А вот Иосиф Станиславович не кичится почетным званием единственного физрука в нашей школе и ученицами одиннадцатого класса не брезгует, — улыбаясь во все двадцать восемь, нагло смотрю в глаза биологу, ожидая очередную порцию смущения.       — Антон, я попрошу вас…       Очень бесит его манера обращаться на «вы» при волнении. Хочется обернуться назад в поисках других присутствующих — так живо глазки учителя бегают по классной комнате, и так сильно он акцентирует внимание на этом «вы». У него вообще много странных привычек, многие из которых меня бесят даже больше, чем постоянные придирки. То, что он с надобностью и без надобности поправляет очки и свой почти неизменный приталенный серый пиджак — это ладно. Но он постоянно, постоянно водит большим пальцем по своей родинке на запястье. То надавливает на нее, то круговыми движениями описывает, то расчесывает до покраснения — издевается, одним словом, и почему-то на это движение я каждый раз обращаю внимание, и каждый раз оно бесит пуще прежнего.       И вот он сидит, щурясь куда-то сквозь меня, мимолетным движением одергивает ворот пиджака и тут же большим пальцем прикасается к этой своей родинке, сначала кольцом из пальцев охватывая все запястье, а потом по обыкновению надавливая на небольшую темную точку.       — Андрей Андреевич, давайте короче, — я отвожу взгляд на часы, висящие над доской, лишь бы не смотреть на это проклятое движение, и неожиданно отмечаю, что уже почти опаздываю на тренировку по самбо.       Химико-биолог вздыхает, прикрывая глаза и поправляя очочки указательным пальцем, и встает. Ниже меня ростом. Забавно даже: человеку двадцать восемь, а он у́же и ниже одиннадцатиклассника. От него пахнет каким-то неприятным одеколоном времен, кажется, СССР, но одет он вполне стильно и привлекательно, на мой, кхм, гейский взгляд. Да и в целом учитель по-особенному симпатичный: надломленный нос с горбинкой, узкая полоска губ и постоянно прищуренные, даже в очках, рассеянные глаза. Его волосы постоянно зализаны назад и собраны в жиденький хвостик, но если прикинуть их распущенными, то достанут, наверное, до плеч. Вечный серый пиджак, джинсы в тон, очки в узкой оправе, кеды и папочка с какими-то бумажками под мышкой. Вот он — Андрей Андреевич Зотов.       Будь он менее навязчивым и нервным, наверное, можно было бы сказать о нем «привлекательный». Есть что-то в этом прищуре и в том, с какой любовью он относится к предметам, которые преподает. На его уроках всегда тихо, если между нами не вспыхивает ссора, да и в классе почти у всех по химии и биологии хорошие оценки: материал преподносится интересно, не просто потоком информации. И в его случае это скорее правило, чем исключение. Но я, конечно же, был тем самым исключением. Ведь мало того, что учиться лень, так на его предметы я клал детородный орган из принципа. Ну а в общем, вполне себе хороший человек, если не обращать внимания на назойливость.       Но надо сказать, что ссоры между нами вспыхивают почти постоянно. То он поинтересуется, позавтракал ли я, то деньги попытается впихнуть, то разводит демагогию на тему того, что скитальческий образ жизни плохо влияет на меня, «кует из нормального человека злостного обывателя, бескомпромиссно отказывающегося от любой помощи!» — цитирую. Но что бесит больше всего, так это его разговоры с другими учителями. Старые сплетницы обдают молодого учителя повышенным вниманием и прислушиваются к каждому слову, что он соизволит проронить.       Дело в том, что Андрей Андреевич воспринимает меня как законченного быдлана, который в свободное время побирается на улице и еле находит ночлег. Говорит, что я поэтому и злой такой: потому что жизнь потрепала. И мнение это активно распространяет везде, где только может. Я доказывал обратное весь девятый класс — как раз в тот период, когда в жизни все поменялось — даже Женька пытался помочь, но это очень быстро надоело, и ради прикола я укутался в тот самый быдло-образ, который навязывал учитель. В какой-то момент все зашло слишком далеко, и теперь прочно обосновалось мнение, что я безродный, бездомный, вечно голодный бродяга, ругающийся с учителями и каждый день цепляющийся за последнюю ниточку жизни. Честно, аж на смех пробивает.       А все потому, что в действительности все диаметрально противоположно. Да, все детство как раз до девятого класса мы с матерью ютились в однокомнатной квартирке. Мать у меня тогда пыталась молодиться и любым способом отвлечься от угнетающей повседневности, поэтому в свои тридцать шесть порхала с подругами по своим женским делам, об успеваемости не волновалась и своего сына, на тот момент шестнадцатилетнего, оставляла на произвол судьбы. И какое это впечатление могло произвести? Правильно. Что я сирота.       Говоря о тех самых изменениях, произошедших в девятом классе… я такого и во сне желать не мог. Выяснилось, что мой отец живет во Франции, а мама не вспоминала о нем, потому что в какой-то момент он исчез, оставив на прощание записку с одним словом: «жди». Женщина эта — баба умная, вот и ждала, не роптала и объяснений не требовала. Так вот более того, этот француз-отец — банкир, известный почти каждому в небольшом городишке Орлеане своим обаянием и умением делать дела, и он вернулся к нам, когда я учился в девятом, чем вызвал огромное нескончаемое счастье у матери и недоумение у меня.       Я его не помнил. И даже сейчас, на третий год наших возобновленных отношений, я воспринимаю его скорее как друга, чем как отца. Но, кажется, его это вполне устраивает, да и квартиру он мне купил неплохую в часе ходьбы от школы, а сам с матерью поселился в огромном загородном доме. Естественно, я и думать не смел ни о каких побираниях, тем более о поиске ночлега или сне на лавке в парке. Теперь понимаете, почему меня так бесит этот поганенький учитель, даже не попытавшийся докопаться до правды со своей псевдозаботой?       Не поднимая глаз, он кладет руку мне на плечо и вздыхает еще более тягуче и шумно, готовясь сказать как обычно гениальную мысль о своей вселенской доброте.       — Антон, ты ведь знаешь, с какой добротой я отношусь к тебе… — угадал! — Не ввязывайся, пожалуйста, в передряги с другими учениками. Известно ведь, как относятся к тебе администрация? Да и не мудрено! Не буди лихо, пока оно тихо, Антон.       — Да, да, Андрей Андреевич. Вы просто хотите мне всего самого хорошего, а не пытаетесь разозлить. Закончим на этом? — говорю я, закатывая глаза и с подозрением косясь на руку на плече.       — Я просто хочу… — начинает учитель, но осекается, прерывая слова наигранным кашлем и вызывая у меня улыбку. — В общем, ты и сам все знаешь, — он хлопает меня по плечу и убирает руку.       — Я могу идти?       Химик наконец поднимает взгляд и смотрит даже глубже, чем в глаза: сразу в душу, и ощущение такое, что скальпелем ковыряется и что-то режет. Не знаю почему, но именно такое чувство скрипит внутри каждый раз, когда мы случайно или нарочно встречаемся взглядами. Скорее всего, из-за того, что разговариваем мы чаще всего в кабинете биологии, и вокруг много мелких животных в разрезе. Он сам их заспиртовал или купил?.. Ну или это оттого, что бесит неимоверно. Иногда даже жжется все внутри от нарастающего раздражения при виде заботливой морды и туманного взгляда из-под очков.       Он неотрывно смотрит мне в глаза секунд пятнадцать и молчит. Честно говоря, это начинает надоедать. Постоянно лезет, постоянно высказывает какой-то интерес, невпопад раздает советы и более того, разводит сплетни. Вот умник-то. И теперь, когда я просто пытался защитить одноклассницу, руководствуясь какими-то ошметками чести внутри, он задерживает меня уже дольше, чем на полчаса, но ничего нового не случается, кроме его нудных лекций о том, что он добр ко мне и пытается не дать скатиться по наклонной.       — Да. Ты можешь идти, — отпускает наконец учитель, и я сразу же подрываюсь с места, дабы успеть сбегать за формой перед тренировкой.       Я всегда покидаю этот кабинет с чувством раздражения. Вот и теперь пинаю ногой дверь и выталкиваю себя в коридор, скрестив руки на груди и недовольно хмурясь. Те немногие ученики, что еще остались в школе, шугаются в сторону, только завидев мой силуэт на горизонте, а другие — посмелее — здороваются исключительно уважительным тоном. Держать в страхе всю школу — это забавно, а мысль об этом немного поднимает настроение даже после очередного разговора с биологом.

***

      На тренировке некогда думать о чем-то, и я полностью забываюсь. Удар, уклон, бросок. Сфокусирован настолько, что замечаю даже пот, медленно стекающий по вискам и, кажется, чувствую пульс. Самбо — одно из немногих хобби, приносящих удовлетворение и релакс. В этом списке состоят еще любовь к готовке и игра на гитаре. Так и проходит жизнь: после школы несусь на тренировки, потом по репетиторам, которых навязала мать из-за экзаменов, вечером неизменно провожу часа полтора на кухне, стараясь ради себя же, а перед сном тихо бренькаю на гитаре. В такие моменты иногда пробивает даже на размышления о смысле жизни, в голову лезут какие-то планы и порой накатывает желание извиниться перед Андреем Андреевичем, но наутро, безусловно, от этого становится смешно.       После занятия с облегчением от излитой злости выхожу на улицу, где уже горят фонари, и с наслаждением вдыхаю прохладный воздух. В голове полная расслабленность, мышцы будто ватные после напряжения, колени и локти ноют от ударов и бросков, но на лице все равно улыбка и искренняя радость жизни.       Домой от ФОКа, где я занимаюсь, совсем близко, поэтому закидываю сумку на плечо и неспешным шагом ковыляю к жилищу. Первые дни весны, снег противно окрашивается в серый цвет и тает, обличая всем известные весенние сюрпризы от бродячих собак, но мрачный пейзаж все равно никак не портит настроение: впереди теплая солнечная весна, когда еще можно ничего не делать, а уж потом экзамены и поступление, о которых пока что можно не думать.       Привычным движением открываю дверь ключом, захожу в квартиру и бросаю верхнюю одежду вместе с сумкой куда-то вбок, сразу же отправляясь на кухню и устало плюхаясь на пуфик.       На столе со вчерашнего дня стоит все еще нетронутый контейнер, который силой мне впихнул Андрей Андреевич. Еду я готовлю исключительно сам, поэтому вчера даже заглядывать не стал в пластмассовую тару, но сейчас отчего-то интересно, поэтому двигаю подачку к себе и открываю крышку. В нос сразу же ударяет приятный запах, и в контейнере обнаруживается картошка с жареной курицей. Нет, это надо ему было тратить время на то, чтобы приготовить еду, принести в школу и суметь убедить меня взять с собой? Да в гробу я такую заботу видел, хотя за настойчивость можно и похвалить.       В голове снова вертятся мысли об этом Андрее Андреевиче. Он всегда проявлял повышенное внимание к моей персоне, но в десятом-одиннадцатом классе просто превзошел сам себя. Он чувствует, что я взрослею, темы разговоров меняются, и теперь он чаще говорит о взрослой жизни и поступлении, нежели просто о хорошей успеваемости, но все так же таскает еду в школу, зимой даже куртку пытался всучить. Естественно, это бесит, к тому же объяснений он слушать не желает.       Я привык жить вольно, чтобы никто не помыкал действиями или, тем более, не строил планы на мою же жизнь вместо меня. «Сам себе быдло, сам себе господин», как выражался всем известный автор. Этим всегда была хороша мама: она ради приличия пару раз за всю жизнь с серьезным видом садилась проверять домашку, но, встретив мой удивленно-издевательский взгляд, смеялась, и мы шли готовить вместе или смотреть фильм. Новоиспеченный отец тоже заботой не отличается, только учит всяким полезным вещам типа ведения банковского дела и говорит, что если мне понравится, то мы всей семьей можем рвануть во Францию. «Или не рвануть», — добавляет тут же, улыбаясь и давая понять, что выбор профессии все-таки останется за мной. Но вот Андрей Андреевич… Он же мне никто, а лезет больше, чем все родственники вместе взятые. Чего таить: он и сам немногого добился, раз осел в нашем не таком уж и крутом городе учителем, даже имея два высших образования. Но невысокая должность не убавляет его рвения лишний раз вмешаться в мою жизнь с наставлениями, что ужасно бесит. Даже сейчас, сидя на кухонке, уже ставшей родной, в компании только кухонной мебели и любимого пуфика, где-то в области легких я чувствую тлеющий вулкан раздражения по отношению к этому биологу. Чертов зануда.       Решив сегодня не готовить, а сразу же плюхнуться спать и отделаться от надоедливой мошкары мыслей, лениво поднимаюсь со стула и иду к выходу, не забыв контейнер. Пусть лучше бродячие коты съедят, чем вовсе не бродячий я.