родинка на левом запястье

VOSMOY — Конечности ***       Вечер. Сижу на подоконнике, наслаждаясь пока еще теплым ветром последних летних дней. Как-то на автомате перебираю струны и аккорды, намурлыкивая песню, которая последние дни не выходит из головы. Давай, стреляй, Твой револьвер готов к тому, что я Бесповоротно сгнил, И он меня в труху расколет, но не стоит Ждать, пока я допою свою мольбу тебе, И допою свои стихи тебе, И доживу свои-твои минуты дней, И доберусь до берега, где тени змей Вдруг замирают посмотреть, Что мы с тобой опять решили сделать со своим Одним единственным и общим телом, делом, сном…       Стараюсь не смотреть в сторону Андрея. Он, положив голову ко мне на колено, сидит на кровати, что находится близко к окну. Глаза учителя закрыты, на лице — полуулыбка и выражение абсолютной умиротворенности. Не знаю, за что я больше счастлив: за то, что у нас с ним все получилось, или за то, что я делаю Его счастливым. Ведь это, как бы ни было горько и странно признавать, стало одной из самых важных повседневных задач. Горько, потому что я ощущаю себя влюбленной девчонкой, которой наконец ответили взаимностью, и странно, потому что получать столько тепла, отдачи и чувств от парня-учителя двадцати восьми лет, которого ты очень долго ненавидел — это абсолютно невероятно.       Я так и не привык смотреть на него без утайки. Не помню, сколько прошло времени с тех пор, как… с тех пор, как мы вместе, но в открытую глядеть на Зотова я не могу. Потому что все время кажется, что происходящее вокруг — плод воспаленной фантазии. Потому что все время кажется, что не может быть так хорошо на самом деле.       Андрей другой. Андрей любит утыкаться мне носом в плечо и подолгу молчать. Андрей любит, когда я зарываюсь пальцами в его волосы и рассказываю истории. Андрей любит, когда я играю на гитаре и подолгу неосознанно смотрю на него, а потом смущенно отворачиваюсь. Его все это забавит, и он улыбается, когда происходит какая-нибудь из таких вещей. Есть еще куча всего, что любит Андрей, а я люблю, когда он улыбается, поэтому подставляю свое плечо, копаюсь пальцами в волосах и пою под гитару. Как бы хотелось все спалить И ночевать с тобой на выжженной земле, И утром встать, расправив крылья, отрубить Ненужные конечности твои, мои, висящие плетьми, Чтоб никогда нам не пришлось больше ходить. Только лететь.       — Сыграй что-нибудь веселое, — учитель открывает глаза и поднимает голову, упираясь подбородком мне в бедро. — Все же ведь хорошо. Чувствуешь?       — Чувствую, — откладываю гитару, подаваясь корпусом вперед, чтобы оказаться ближе к моське Зотова. — Только не в мотиве песни дело. В словах. И в смысле. Слушаешь?       — Слушаю, — пародийно отвечая, он тоже подается вперед, приподнимаясь, и трется носом о мою щеку. — Отрубить конечности и только лететь. Понимаю.       — И куда делась вся тонкость твоей душевной организации, а? — не знаю, откуда в голове такие умные слова и обороты, но чувствую, как учитель тянет меня к себе. Сползаю с подоконника и падаю на кровать, расправив руки. Биолог моментально ложится ко мне на плечо, довольный, и начинает шептать на ухо:       — А ты поищи.       По коже теплыми волнами бегут мурашки, а глаза инстинктивно закрываются, будто это помогает сильнее прочувствовать Зотова. Он говорит что-то еще, но я уже не слушаю, потому что полностью погружен в то, как его дыхание разбивается о мою шею, и как после этого по всему телу разливается какой-то невообразимый букет ощущений. Подозрение о том, что примерно такого состояния Андрей и добивается, закрадывается в тот момент, когда он неожиданно замолкает и аккуратно прикусывает мочку уха, снова шумно выдыхая. Рефлекторно выгибаю шею, к которой учитель тут же припадает губами, и теряю себя.       Зотов запускает руку мне под майку, проходясь по ребрам, и на мозг опускается невероятный поток страсти и возбуждения. Чувства. Руки, майка, шорты, пол. Поцелуй, шея, мурашки.       Кожа, кожа, кожа.       Губы. Плечи, ключицы, кадык. Губы. Кожа. Язык. Стон.       Стон, шепот, губы, язык, пальцы. Стон, стон, стон.       Не знаю, что творится с Андреем и что он творит со мной, но скоро станет плохо от того, как хорошо. Он скользит губами и языком по всему телу, которое давно уже ватное, и не отрывается ни на секунду. Рваное дыхание щекочет кожу, холодные пальцы, сжимающие бедро, находятся совсем не на том месте; он что-то неразборчиво шепчет, и каждое движение вызывает пламенные волны желания. Кажется, сейчас начну молить о продолжении.       Прикосновение, дрожь, стон.       Он наконец избавляется от моего нижнего белья, прикасаясь все теми же холодными пальцами к подрагивающему от возбуждению члену. Разрывая мучительно-сладостную негу, приподнимаюсь и хочу поцеловать его в губы, но, кажется, промахиваюсь, тем не менее переманивая инициативу на себя: наваливаясь на партнера, оказываюсь сверху, и теперь покрываю поцелуями его тело. Невесомой дорожкой от ключиц опускаюсь все ниже и ниже, освобождая и Зотова от нижнего белья, обвожу языком головку члена, встречая сопротивление.       Он садится, притягивая за поясницу к себе, а пальцы свободной руки подносит к моим губам. Старательно обвожу их языком, и Зотов сразу же опускает их вниз, сначала поглаживая колечко мышц, а потом вводя один палец внутрь. Морщусь.       Жар, дрожь, ожидание.       Привыкаю к инородному внутри, отчаянно прижавшись к парню, и жду следующего пальца, который уже медленно и аккуратно надавливает на отверстие. Пара секунд, и он оказывается внутри, причиняя еще более сильный дискомфорт. Не подавая виду, стараюсь дышать ровнее и даже целую учителя куда-то в шею.       — Извини, — скомкано выдыхает он, — что все вот так вот происходит. Прости, — шепот расслабляюще ласкает ухо, но тут Зотов начинает двигаться. Стискиваю зубы, но молчу. Андрей совершает круговые движения пальцами, задевая самые чувствительные нервы у самого входа, и изредка проталкивается глубже. Когда на задворках сознания загорается удовольствие и я тихо, неуверенно стону, учитель вводит третий палец, и, не сумев сдержаться, я издаю странный звук, похожий на шипение.       — Хороший, — он покрывает поцелуями шею и уши, тяжело дыша, а его рука полностью замирает. Чувствую, как он дрожит, и трусь носом о щеку, стараясь не шевелить тазом, однако парень, дав совсем немного времени на передышку, снова двигает пальцами. — Еще немного. Мой хороший. Антон.       Когда он на выдохе произносит мое имя, я готов терпеть все, что угодно.       Андрей будто телепатически улавливает мои мысли и начинает совершать более уверенные движения пальцами: то снова круговые, то поступательные, но делает это немного грубее и резче. Когда он через какое-то время вводит пальцы совсем глубоко, я резко подрываюсь и выгибаюсь, издавая громкий и долгий стон. Проследив за реакцией, Зотов делает то же в точности движение, нащупывая пальцами ту же точку. Я, не желая останавливать это до боли приятное ощущение, прислоняюсь лбом ко лбу учителя и зырываюсь обеими руками в его волосы, подмахивая тазом.       Он протяжно выдыхает и улыбается.       — Сядь удобнее. Обхвати ногами поясницу, — его тон будто командный, а я будто подчиненный, но указание выполняю тут же: чуть-чуть меняю позу, обхватывая партнера ногами за спину, а он же на секунду придерживает меня за бедра, мимолетно смочив пальцы и еще раз обведя ими анус, и приставляет член ко входу.       Рывок, изгиб, стон.       Я медленно опускаюсь на член, снова пытаясь свыкнуться с инородным внутри, и по мере того, как я сажусь, чувствую, как Зотова бьет дрожь. Он выгибается, откинув голову, и прикусывает нижнюю губу. Пользуясь положением, приникаю к его шее, аккуратно покусывая и целуя. На этот раз привыкнуть к ощущению наполненности удается гораздо быстрее, поэтому я сразу начинаю двигаться вверх-вниз. Одномоментно напряженный член касается какого-то определенного места, заставляя изгибаться в сладкой агонии и двигаться еще быстрее.       Зотов стонет с каждым моим рывком вниз, но вскоре шепчет что-то вроде «остановись» — не могу разобрать сквозь смазанное ощущение реальности и его сбитое дыхание. Властно он наваливается на меня, целуя, но отстраняясь. «На колени. Обопрись на локти», — и я тут же беспрекословно выполняю, принимая нужную позу и глубоко выгибаясь. Андрей входит без промедлений, вырывая стон-крик из моей груди, и двигается так рвано и быстро, что я напрочь теряю ощущение самоконтроля и полностью поддаюсь эмоциям, смешивая стоны с его именем. Его рука поглаживает мои бедра, после опускаясь к члену и обхватывая. От внезапного ощущения холодных пальцев на разгоряченной плоти я подрываюсь вверх. Андрей двигает ладонью в такт движениям тазом, но мне хочется большего, поэтому я накрываю его руку своей, увеличивая ритм, и через несколько секунд кончаю. Зотов, совершая еще несколько грубых толчков, останавливается, глубоко войдя, и тяжело дышит.       Я бесхребетно опадаю на кровати, а Андрей, выждав еще несколько мгновений, вытаскивает член из меня и уходит куда-то в направлении душа. Сейчас мне абсолютно все равно (хотя освежиться надо, не спорю) на происходящее вокруг: пытаюсь восстановить дыхание и сфокусировать взгляд. Получается, надо сказать, плохо.       После душа, обернув полотенце вокруг бедер, возвращаюсь к биологу, который уже в моей майке нежится в постельке с потерянным, но жутко довольным видом.       — Извини, Андрей, мне… надо спрашивать, что на тебя нашло? — ложусь рядом с ним, вспоминая этот повелительный тон, властные движения и вообще всю страсть, что совершенно неожиданно окутала нас обоих, а особенно Зотова, сделав из него не то что другого человека, а полную противоположность привычному скромному учителю.       —Хочу тебя. Ты невероятно притягательный, я уже говорил? — он поправляет влажную прядь волос, упавшую на лоб, и томно улыбается.       — Нет, — закрываю глаза, довольно выдыхая. — Не говорил. Хотя если честно, всегда представлял, что ты будешь снизу.       — Не знаю, чему и удивляться. Тому, что представлял, или тому, что я был снизу, — спустя несколько мгновений молчания отвечает химик.       — Зотов, — приподнимаюсь, опираясь на локти, чтобы увидеть лицо учителя, и серьезно смотрю ему в глаза. — Знаешь… я, наверное, готов горы свернуть ради родинки на твоем запястье.

***

      — Так. Это еще что за хрень? — в квартире раздается грохот; чувствую, как Андрей подрывается с кровати и вскакивает. Неприятно. Чего там еще случилось? С трудом разлепляю глаза, чтобы понять, какого черта творится, почему мое обретенное чудо резко куда-то вскочило и кто с утра пораньше горланит в моей квартире. Непорядок.       Открываю глаза и вижу отца, в ярости сталкивающего предметы с тумбочек на пол. Сон как рукой сняло, тут же подскакиваю к Зотову, который с плохо скрываемым страхом глядит на моего предка.       — Какого, блять, хуя, сынок, тут, мать твою, творится? — после каждого слова новый поломанный предмет в квартире. Отец орет так, что криком пробуждает первобытные инстинкты ужаса и животной паники. Сердце рвется из груди, ладони потеют, да что там ладони! — я, кажется, поседел.       Неожиданно учитель, глубоко и шумно вдохнув, делает шаг вперед. Зря, ой, зря. Пытаюсь его остановить, но он уверенно подходит к отцу и обращает на себя внимание. Как он его до сих пор не ударил — ума не приложу.       — Извините. Вы — папа Антона? — Зотов интересуется максимально вежливо. Если бы я был так же зол, как отец сейчас, эта вежливость вывела бы из себя еще сильнее.       — Ты блять даже говорить со мной не смей! Пошел вон из квартиры! — банкир все еще орет, замахиваясь на Андрея, но почему-то вовремя останавливается. Он пытается сказать что-то еще, но отец прерывает любую попытку завязать разговор своими истошными криками, поэтому Зотов, ловко прихватив джинсы, удаляется из комнаты. Отца это удовлетворяет, он затыкается, и через несколько секунд слышится хлопок входной двери. Что ж, по крайней мере, все останутся живы.       — Сын, — злобный предок неожиданно успокаивается и смотрит на меня как-то понимающе и сочувствующе. — Я не позволю этому пидору сделать это с тобой снова. Я знаю, что ты не пошел бы на такое, несмотря на то, что твой друг наплел мне, что ты это сам в него влюбился, но ты же не такой? Скажи мне. Он тебе угрожал? Я закажу его. Мы уедем. Тош, что произошло?       — Какой друг? — моментально настораживаюсь, готовясь к самому худшему. Только не…       — Женька, вроде, зовут. Твоя мама была очень рада его увидеть, говорит, что вы не разлей вода раньше были. Он плел что-то про то, что ты влюбился в учителя, мать твоя еще долго смеялась, мол, ненавидишь ты его, какая тут влюбленность? Я-то потом расспросил, что случилось, так он тебе еще подачки всякие совал. Сразу видно: педофил. Тош, ты как? В порядке? Что он с тобой сделал?       Снова внутри что-то падает. Женька? Как? За что? В легких не хватает воздуха, разворачиваюсь к окну, дабы его открыть, и вижу, как недавно упомянутый Белоусов дерется с учителем. Подрываюсь к ним, но встречаю каменную стену в виде отца, настойчиво требующего объяснений.       — Отец, я… — не знаю, что сказать. Как объяснить мужику, что его сын любит другого мужика, и остаться при этом в живых? — Я правда влюблен. Это я все начал.       Видели бы вы его лицо. Покраснел, посинел, побледнел. Отец хватает меня за грудки и что-то орет, но я снова не слушаю, потому что всей душой нахожусь там, во дворе, и бью Белоусову морду. Вместе с Андреем. Внезапно родитель отпускает меня и неожиданно спокойным и холодным тоном говорит:       — Три часа тебе на сборы. Не будет сумки с необходимыми вещами — поедешь без сумки с необходимыми вещами, — и уходит.       Я так и остаюсь стоять один посреди комнаты в полностью потерянных чувствах. Оглядываюсь на окно и вижу, как отец уезжает, и ни Андрея, ни Жени не видно. Неужели человек с головой на плечах может так поступить? И что это вообще, мать его, было? На кой черт Белоусов нажаловался родителям? Как вообще нашел их адрес, и зачем? Неужели все это — месть за отвергнутое предложение «начать все сначала»? Он не может оказаться таким жестоким. Человек, в которого я был долго и сильно влюблен, не может оказаться таким жестоким. Мой старый друг не может оказаться таким жестоким, нет, это все не правда.       Ощущение, будто отрезали все части тела и оставили мое полуживое тело кататься в поисках помощи, барахтаясь в лужах собственной крови и натыкаясь на собственные отрубленные конечности. Внутри пусто настолько, что хочется орать от боли, от предательства и от незнания того, что делать. Я, конечно же, и с места не шелохнулся с тех самых пор, как все люди покинули мою квартиру. Пару часов, наверное, стою уже. А, нет, пятнадцать минут. Черт.       Нахожу в себе силы и мотивацию отыскать телефон. Кому звонить? Маме? Дашке? Звоню Андрею. Каждый гудок царапает нервы когтями по стеклу, но я не сбрасываю и смиренно жду, когда он ответит.       — Да.       Короткое, простое и, кажется, лишенное эмоций «да». Вот так вот просто. Ловлю себя на мысли, что не знаю, что сказать и зачем позвонил.       — Андрей, я… — запинаюсь и молчу.       — Не знаешь, что сказать?       — Именно.       — Мне кажется, твой отец прав.       — Ты ведь даже не знаешь, что он сказал. Почему соглашаешься? — после реплики Зотова окончательно лишаюсь сил, и последний вопрос произношу будто на смертельном издыхании. Даже злость не берет.       — Он благословил наш союз? «Плодитесь и размножайтесь»?       — Биолог цитирует мне библию?       — Дорогой, не отходи от темы.       Странное ощущение, когда он называет меня дорогим. Я дешевый. Во всех своих понятиях и отношениях. Ни гроша не стою.       — Нет… он сказал мне собирать вещи. Наверное, заберет всю семью во Францию.       — Вот и я говорю. Это не такая плохая идея. Получишь там образование, заведешь друзей… девушку найдешь, — по голосу слышно, что Андрей сейчас улыбается. Мразь ты какая-то, Андрей.       — Мне кажется, ты в состоянии аффекта порешь дичь, — вот тут уже начинаю злиться. — Какое образование? Какая девушка? Зотов!       — Тош, понимаешь…       — Давай уедем, — прерываю химика на середине фразы, потому что знаю, что любая моя самая бредовая идея лучше того, что учитель может предложить сейчас.       — Что?       — Серьезно. Давай уедем куда-нибудь. Станешь учителем в другом городе. Я буду работать. Снимем комнату, потом квартиру. Все получится, если мы захотим.       — Это у тебя юношеское. Нельзя вот так вот взять и бросить все.       Снова не хватает кислорода. Начинаю часто дышать, сбиваться в мыслях. Разум четвертуется, ошметки комкаются в маленькие пули и дырявят голову. Не понимаю, что происходит, что я несу и чего хочу.       — Ты просто не готов рискнуть, — обессилено опускаюсь на кровать и закрываю глаза в попытке сосредоточиться. — Либо мы оба сейчас что-то делаем для отношений, либо все катится к хуям.       — Антон, мне двадцать восемь лет. Я влюблен в тебя, — запинается, — влюблен, как ребенок. Но я не могу просто взять и сбежать с каким-то мальчишкой. Послушай, мы найдем выход из ситуации. Слышишь меня? Все будет хорошо. Нет, нет-нет-нет. Не знаю, как там все будет. Но я рядом. Антон? Давай встретимся.

***

             Стою в нелюдимом парке где-то недалеко от школы в ожидании учителя. Не помню, как добрался сюда и не помню, что учитель мне впаривал про «всебудетхорошо». Не знаю, как это «хорошо» будет, ведь… отец может все. А если он увезет меня во Францию, то все, конец. Нет, конечно, нельзя так просто взять амбала восемнадцати лет и увезти в другую страну. Ну, по закону, вроде, имею право голоса… Хотя бы по закону.       Когда на горизонте появляется знакомая фигурка, непроизвольно улыбаюсь. На учителе нет лица, да и нет у нас поводов радоваться, но я все равно безгранично счастлив видеть его. Обнимаю биолога, как только он оказывается рядом, и чувствую, что он плавится в моих объятьях.       — Я так боюсь тебя потерять. Господи… так боюсь, — он прячет нос где-то в районе плеч и тихо повторяет из раза в раз то, что боится меня потерять. Да ты знаешь, как я боюсь? Ты знаешь, как я не хочу расставаться? Представляешь, через сколько пришлось пройти, чтобы иметь возможность просто вот так вот, без страха обнять тебя? Не могу допустить того, чтобы хоть какая-то сила в том мире забрала все это. Думаю это и молчу.       Мы стоим так какое-то время; я слушаю шепот нежностей от Андрея и стараюсь сам не закричать от того, как не хочу все терять, а он говорит, говорит, говорит.       — Господи, да что ж вы за люди такие, — голос отца. Не знаю, откуда он тут взялся (сквозь ткань брюк светится смартфон, неужели следил?), но искренне хочу его уничтожить.       — Просто уйди. Просто оставь в покое меня и его. Ты не был мне отцом все эти годы, а сейчас хочешь разрушить жизнь. Хочешь отнять человека, которого я люблю. Просто исчезни. Пожалуйста.       Андрей вздрагивает на слове «люблю», да я сам не понял, почему это сказал, но вида не подаю, будто все так и должно быть.       — Я скучал по сыну все эти годы, а что получаю по приезде? Какое-то… существо, которое посвящает всего себя мужику, старше на… на сколько? Лет на десять? До чего омерзительно, — отец корчит гримасу, всем своим видом показывая, что вот, ему омерзительно, смотрите. Хотя единственный омерзительный ляп сложившейся картины — он сам.       — Ты знаешь… я был слишком большим распиздяем для того, чтобы скучать по отцу и вообще задумываться о его существовании. О твоем существовании. Но ты знаешь, кто был рядом все эти годы? Мать была. И она понимала и принимала меня таким, какой я есть. Единственная причина, по которой я не сломал тебе хребет сейчас — это то, что ты делаешь ее счастливой.       — Да как ты вообще смеешь разговаривать так с отцом? — несмотря на угрожающий тон фразы, он остается спокоен, не меняясь в лице. — Слишком хороша для тебя перспектива переезда в другую страну. Слишком быстрое прощение, простой путь. Слишком…       Прерываю начавшийся монолог тем, что бросаю ключи от квартиры к его ногам. На непонимающий взгляд и отца, и Андрея, показываю средний палец. Доступно, надеюсь, изложил свои намерения? Отец пинает ключи, плюется куда-то в сторону и уходит, оставив меня и химика, который, кажется, с ума уже сошел от изумления, наедине. Он отстраняется, пощипывая свою родинку на запястье, и начинает ходить кругами. Мне почему-то становится дико смешно, и приходится прикладывать усилия, лишь бы не расхохотаться, и только призрак ссоры с отцом, настойчиво маячащий неподалеку, помогает сохранить серьезность.

***

      Сидим на кухне учителя и пьем чай. Хоть неприятный осадок еще свеж, да и потрясение и страх были невероятно дикими, настроение отчего-то на высоте. Я ведь не знаю, что буду делать дальше, где буду жить, буду ли работать, останемся ли мы вместе с Андреем, не знаю, а танцевать почему-то хочется.       — Получается, что я плел тебе по телефону про то, что не могу бросить все ради тебя, а ты вот так вот запросто и без раздумий бросил все ради меня?       — Получается, что так, — киваю. Наверное, осознавать это неприятно, но я никаких отрицательных эмоций не испытываю. Только эйфорию.       — Отказался от хорошей квартиры, от финансирования, от поддержки в будущем, от возможности жить во Франции?       — Я, кажется, от отца родного отказался, — задумываюсь на некоторое время, однако приступ колоссально хорошего настроения не дает загрустить. — Или от семьи, если он запретит нам с мамой общаться. Вот не дай бог я узнаю, что он хочет разлучить нас с ней… или что она не счастлива… — вот говорю все это, а так хочется танцевать!       Подскакиваю и хватаю Зотова за талию, начиная неумело вальсировать. Музыки нет, да и слуха у меня нет, и танцевать-то не умею, но кружу парня по всей кухне, задевая стулья и вообще все то, что не приклеено или не прибито к полу.       — Стой, стой-стой-стой, — Андрей пытается остановиться, — давай поговорим. Что дальше? Что делать-то будем? Я, безусловно, только «за» то, чтобы ты остался у меня, но… сейчас решается твоя дальнейшая жизнь! Антон!       — Я тебя люблю, вафелька, — подношу его левую руку к губам и целую запястье.       — Вафелька?..       — Я тебя люблю-ю-ю!       — Тош…       Затыкаю этого несуразного поцелуями. Ему я, скорее всего, кажусь несерьезным сейчас, да и черт бы побрал эту серьезность, кому она вообще нужна, когда есть возможность в три часа ночи вальсировать на кухне с человеком, кто по значимости имеет масштаб вселенной? У меня едет крыша. И мне на это чертовски плевать.