родинка на левом запястье

Город 312 — Останусь ***       Я влюбляюсь, я влюбляюсь, я влюбляюсь.       В определенный момент глупо становится отрицать очевидное, и ты просто отдаешься своим чувствам как какому-то невероятно мощному потоку, растворяешься и будто со стороны наблюдаешь за тем, куда все плывет. Я смотрю на учителя, его улыбку, его плечи, и все это хочется почувствовать своим, а не просто наблюдать рядом. Конечно, какое-то время я пытался отнекиваться от того, что так и норовит вырваться наружу, превратившись в объятия или поцелуй, но вот сейчас меня за талию держит лучший друг детства, в которого я был влюблен, и грань «да пошло оно все к черту» совсем близко.       У любого терпения рано или поздно находится последняя капля. У моего — тоже, хотя трудно представить, чтобы такой апатичный ко всему раздолбай переживал из-за чего-то настолько сильно, чтобы думать о последних каплях и их количестве. Вряд ли, конечно, я имею право предъявлять что-то Зотову, ведь он ничем мне не обязан, но плевать я на это хотел, как и на то, что нас разделяет куча всякого-разного, начиная с возраста и заканчивая социальным статусом или как это по-умному называется. Ну и, естественно, я не пуп земли, но на это тоже плевать.       Все эти глупые чувства давно граничат где-то между «он рядом, может, получится понравиться ему» и «нахуйнахуйнахуй». Нельзя сказать, что это грань между адекватным и неадекватным поведением, скорее между неадекватным поведением и неадекватным отчаяньем, но как взять себя в руки — ума не приложу, поэтому меня в руки берет Женька и тянется своими губищами ко мне, а учителя поблизости нет, и это, наверное, и есть та самая последняя капля. Почему он ушел? Не хотел мешать? Так вот и пусть теперь не мешает вовсе. Подаюсь навстречу Женькиным губам.

***

      — А теперь, друг мой, расскажи, что ты тут забыл, — закрываю за Женькой дверь и жестом приглашаю за собой.       — То есть сначала поцелуи, а потом расспросы? — парень надменно улыбается и присаживается на тот самый диван, где обычно спит Андрей, вызывая толику негодования внутри. Хочу видеть только его на этом дурацком диване.       Смотрю на него странно. Пытаюсь придать взгляду осуждения и насмешки, но, наверное, не получается. Ну, тут надо отметить, что я изумлен всем происходящим. Стараюсь, конечно, не подавать виду, но какой-то неестественный мандраж внутри рвется и рвется прочь, желая воплотиться истерикой.       — Ну извини, ты не оставил мне особого выбора. Поэтому да, сначала поцелуи, потом расспросы.       — Ну вот. А так я надеялся на продолжение, — Женька усмехается, подперев рукой подбородок. — Энивей*, не буду томить тебя, сохраняя в тайне цель своего визита… — улыбка Чеширского кота. — Не хочешь попробовать начать все сначала?       Эх, как жаль, что мы сейчас не пьем чай. С радостью закашлялся бы от удивления, выплевывая содержимое рта Женьке на лицо. Такой момент упущен! Стараюсь сохранять спокойствие, но почему-то хочется смеяться. Ну или хоть нервно хихикнуть. Хоть что-нибудь, лишь бы не держать такой шквал эмоций внутри.       — Так, окей, твой юмор даже спустя годы все столь же остр и блистателен. Очень смешно. Честно, — несмотря на то, что на лице очевидно противоположные эмоции и я не пытаюсь это скрыть, говорю максимально убедительно, и в ответ получаю от Жени довольный кивок. Выглядит он как довольная обезьянка. Именно обезьянка. Чем-то безумно довольная.       — Я так понимаю, это намек на то, чтобы я все-таки разъяснил ситуацию? — ну просто мысли читает!       — О да. Желательно, начиная с выпускного из девятого класса. Если можно.       — Ты до сих пор злишься на меня?       — Нет-нет, что ты. Я и не злился. Даже в отчаянье не впадал, — хмыкаю, сохраняя непринужденный вид, хоть и вру: будучи подростком, в нескончаемом горе безответной любви я утонул. Ненадолго, конечно. — Всего лишь хочется услышать твою версию событий.       — А у тебя и своя есть? — гость улыбается еще шире, позволяя себе еще наглее развалиться на диване. В воздухе клубится запах какого-то дорогого мужского парфюма — таким пахло от моего отца, когда он вернулся к нам с мамой, и из-за этого настроение превращается вообще в нечто дикое и необъяснимое.       — Ты продолжишь отвечать вопросом на вопрос, да? Разговор продлится недолго, — скрещиваю руки, давая понять, что на такую форму беседы не настроен. Внутренности подрагивают, в голове будто каменный шар мыслей движется со скоростью света, с грохотом ударяясь о стенки черепа. Внешне — спокоен. Видите — спокоен как! Как пульс покойника. *       — Ну что ты, Синдерелла, будь ко мне благосклоннее, я выдам тебе все тайны, — Женя будто кокетливо подается корпусом вперед, натягивая полуулыбку-полуоскал, и гримаса эта, наверное, по задумке должна выглядеть очаровательно, подразумевая штабель девушек, млеющих от любви у Женькиных ног. Мне же достаточно противно все это наблюдать. Гость уже в открытую усмехается, и, не получив ответа на свою попытку обольщения, глубоко вдыхает, начиная рассказ.       «Ну, раз ты просишь начать настолько издалека — слушай. Тогда, в школе, я был влюблен в тебя по самые уши. Перестань, пожалуйста, так на меня смотреть: это очень смешит, окей? Я действительно был влюблен в тебя и по глупости поделился этим с родителями, которые в свою очередь запретили мне думать об этом, говорить об этом и тем более признаваться в этом хоть кому-то. Описали это все как страшную проказу, что-то вроде чумы, СПИДа или еще чего-нибудь. Вскоре я забылся, снова начал воспринимать тебя как друга, а потом… Потом ты меня поцеловал. Я, конечно, был пьяный, но действия осознавал, поэтому весь выпускной только и хотел, что целоваться, целоваться, целоваться. Потом очень долго думал, как из всего этого выкручиваться, и не изобрел ничего гениальнее, кроме как нажаловаться на тебя родителям, чтобы те поскорее меня отсюда увезли. Документы переложили в другую школу, а потом отцу предоставилась чудесная возможность поработать над каким-то зданием в Англии, поэтому последний год мы жили в Манчестере. Честно, за все это время столько воды утекло… Столько людей были со мной, но лучше тебя… Лучше тебя я никого не нашел».       Еще минут десять мы сидим в тишине, и Женька все это время неотрывно смотрит на меня, а я — на него, и в голове не пронеслось ни единой мысли, ни единого чувства — вообще ничего. Старый друг поднимается с места и близко наклоняется, обнимая и утыкаясь носом куда-то в шею. Делаю глубокий вдох и закрываю глаза, будто это поможет лучше уловить запах именно одноклассника и перестать представлять Зотова рядом с собой, но в сознании безжалостно появляется только его образ.       — Все дело в учителе, что ли? — друг удивляется. — Он как-то мельком упомянул то, что у вас наладились отношения, но… не настолько же они «наладились»? — он садится обратно на диван, скинув на какую-то долю секунды маску обворожителя-сердцееда, и по глазам видно, как он удивлен и разочарован. Не знаю, как отношусь к такой реакции. Его дело. Да и маска надменности уже на месте.       — Я влюблен. Жень, я влюблен, — сколько раз я признавал эту мысль про себя, а произнесенная вслух она звучит совсем дико, поэтому прячу лицо в ладони то ли от страха, то ли от стыда.       — Знаешь, пей я в этот момент чай… — мысленно улыбаюсь нашей схожести даже спустя столько лет. — Ну рассказывай тогда, чего уж там, — он явно не настроен слушать мои сопли, я же в свою очередь не настроен ничего рассказывать, но внезапно поток сознания вырывается из головы и я роняю все, что накопилось внутри, на бедного Женьку. С самого начала до самого конца.       Он слушает чрезвычайно внимательно, хоть и не хочет. Не знаю, что Женька по этому поводу чувствует, ведь его Дон Жуановский облик вместе с хамоватостью во взгляде больше ни разу не исчезали, и не знаю, что конкретно он чувствует ко мне — об этом не было ни слова, но именно поэтому оправдываю сам себя и позволяю воспаленному мозгу отключиться, вот так вот запросто выбрасывая все наболевшее.       Выговариваться — полезно. Я как-то на автомате выдаю гостю информацию и даже отвечаю на какие-то уточняющие вопросы, но на самом деле мои мысли абсолютно далеко. Неудивительно, конечно, что они рядом с Зотовым, но теперь, немного успокоившись, я могу хоть как-то проанализировать ситуацию, отринув наконец чувство обиды, злости и какой-то ревности.       Да, действительно обидно, что Андрей просто взял и ушел, когда Женька так нагло нарушил мое личное пространство. Наверняка биолог просто «не хотел мешать» — ведь он самый заботливый, черт бы его побрал, в мире человек, но нет, не имел он никакого морального права оставлять меня наедине с этим до жути наглым Белоусовым. Знаю, что не вызываю у Зотова абсолютно никаких чувств, кроме какой-то «братской любви», да и сам я старался лишний раз не проявлять их, лишь изредка прокалываясь и поддаваясь слабостям, но…, но черт возьми! Черт возьми, черт возьми!       Постепенно начинаю путаться в мыслях и, кажется, в повествовании, поэтому возвращаюсь в реальность и ловлю себя на том, что как раз-таки объясняю Женьке ситуацию, когда он появился во дворе, а учитель слинял.       — Ну так вот я понимаю, что он к тебе не ревнует, да и не должен, но все равно очень неприятно, что он вот просто так взял и ушел. Наверняка снова «заботился» обо мне, — разочарованно вздыхаю, переводя дух.       — Мне кажется, вы оба какие-то глупенькие, — смеется. — Почему ты тогда поцеловал меня, раз сильно влюблен?       — Всему есть предел, понимаешь? То есть да, Андрей ничем мне не обязан, я просто права не имею требовать от него всякого, только вот хочется, хочется, хочется. А что делать — не знаю. Просто вышел из себя в тот момент.       — Может, и не влюбленность это никакая? «Запретный плод сладок» и все такое? Заполучишь его — станет скучно, потому что он твой, и никакой это уже не запретный плод. Не думал об этом?       — Я… Нет. Не задумывался о так называемой природе своих чувств, потому что… плевать. Наверное, выгляжу сейчас как эгоистичный тиран и кретин, но снова плевать. Как самый настоящий тиран и самый настоящий эгоист заявляю, что пока не добьюсь от Зотова хоть какой-нибудь конкретики — не отстану. Хоть убейте.       — Ну, ну, не горячись, — друг мягко улыбается, а я смущаюсь, потому что действительно что-то излишне вспылил. — Не иди на таран, действуй деликатнее. Может, Андрей Андреевич в таком же смятении, как и ты? Задумайся. Хорошенько о нем подумай, взвесь все, и реши хотя бы сам для себя. Ты достоин многого. Очень, очень, очень. Ты такой светлый, такой добрый, такой забавный, — тут он начинает говорить с придыханием, что здорово настораживает, — такой… красивый! такой…       — Так-так-так, тихо. Успокойся. Тебя занесло, — с опаской гляжу на друга, но он, вроде как, взглядом намекает, что шутит. — Я простое быдло, Жень. Ты знаешь, — по-доброму, как в старые времена улыбаюсь будто тому самому старому доброму другу, но ностальгического отклика в его глазах не нахожу — лишь надоевшую похоть.       — Зато у тебя хватает смелости это признать.

***

      Мы так и сидим до самого вечера, вспоминая былое и попутно рассказывая о новом. Женька немного бесит манерой смешивать два языка в речи, но оно и понятно: целый год прожить в Англии — еще бы не понабраться всяких дурацких привычек. Однако теперь он кажется каким-то совершенно другим, и дело даже не в том, что он вытянулся и подкачался, не в том, что прошло несколько лет, нет, все дело во внезапно раскрывшейся правде. С ума сойти: я был влюбленным комком злости и с ума сходил по этому ангельскому образцу целомудрия, а он… был влюблен все это время. В меня. «Лучше тебя я никого не нашел». Не знаю, как «правильно» воспринимать фразу, но эти слова знатно кружат голову.       Не сказать, что Женька стал каким-то особенно значимым моментом в решении вопроса о Зотове, но кое-что я действительно понял. Например, снова осознал такую простую и очевидную вещь: Андрей — живой. Единственным человеческим проявлением с его стороны для меня было то, что он не испытывает ко мне взаимных чувств. То есть он может испытывать влюбленность и страсть как факт, но это было не важно, важно то, что он их не испытывает. Но на самом деле… на самом деле все то, что находится вокруг этих влюбленностей и страстей, играет гораздо большую роль. То самое, на что я никогда не обращал внимания, и то самое, что, возможно, важнее всего вообще. Что он думает обо мне? Что он думает о моих чувствах? Я его смущаю? Если да, то насколько? Приятно ли ему рядом со мной? Интересно ли? Существует такая огромная куча таких важных вопросов, но задумываюсь я о них только сейчас, когда так называемый конфликт в самом разгаре. Когда надо действовать, руководствуясь ответами на эти вопросы, чтобы вытащить ситуацию из ямы вечной неразрешенности. А я только что к этим вопросам пришел. Не весело.

***

      Такой я идиот, что страшно задуматься. Неделю где-то шлялся по совету Женьки, пытался отвлечься. Город-то у нас небольшой, и вот идем мы с Евгением, говорим о чем-то, он заливисто (тогда мне думалось, что как-то по-шлюшески) смеется, я улыбаюсь, все счастливы, а на другой улице по классике жанра стоит учитель. Стоит с абсолютно каменным лицом, не выражающим ничего. Вообще будто не он; наверное, и не узнал бы, если бы в момент встречи взглядами он не поправил бы очки и в тот же миг не обхватил бы пальцами левое запястье. Все то время, пока можно было на него смотреть (мы двигались в противоположную от него сторону), я пытался уловить хоть толику эмоций на его лице: радость встречи, отвращение, усталость, тоску, удивление, негодование, да хоть что-то — но лицо так и осталось абсолютно каменным. Не знаю даже, с чем сравнить. Пустой, не говорящий о чем-либо лист бумаги.       Наверное, если бы Женька не прочухал в тот момент ситуацию и не влил бы в меня изрядную долю алкоголя, я бы пополз к учителю извиняться, объясняться, оправдываться и далее по списку дел среднестатической страдалицы пятнадцати лет, у которой случилась первая любовь, естественно, на всю жизнь и, естественно, безответно.       Однако сейчас я все равно стою перед дверью в Его квартиру. В трезвом уме и ясном рассудке. С целью все нормально объяснить, нормально получить ответные объяснения, нормально… признаться. Да. Путем долгих размышлений и литров алкоголя я пришел к выводу, что все это абсолютно пустое и бессмысленное, и единственный смысл жизни — это просто напросто жить. Жить эту жизнь. И она не заканчивается на отказе человека, который тебе нравится. Просто… открывается новая дверь, которая ведет к новым целям. А если отказа не последует — это ведь тоже дверь, только уже к отношениям, к совместному будущему… Говорю я, конечно, как предводитель общества анонимных алкоголиков. Про двери все эти, цели… просто устал. Устал самостоятельно додумывать, придумывать, выдумывать, представлять и далее, далее, далее. Ведь это мало того что не помогает, так еще и наверняка не соответствует действительности. Выход только один — признаться во всем, и я уже и так слишком долго откладывал этот момент.       Рука не смеет тянуться к дверному звонку. Страшно. Женька, может, и вдолбил все эти размышления о дверях крепко и основательно, но вот на практике все выходит по-другому. На практике я стою и трясусь перед Его квартирой с твердой уверенностью все объяснить и без малейшего понятия, что именно объяснить. Весь словарный запас разом выветрился. Да что там словарный запас — вся наглость и уверенность пропали, хотя кто я без них? И можно ли меня без наглости и уверенности представить?       Даю сам себе пощечину и тут же звоню в дверь, пока удар неприятно жжет щеку. Все внутри снова падает, вот точно как листья за окном. Безнадежно, безвозвратно падает, желтеет, скукоживается и Бог знает что еще. Ленивое шарканье ног в домашних тапочках. Глазок на секунду озаряется светом, но тут же гаснет, дверь моментально распахивается, открывая взору вроде и Зотова, но снова будто и не его.       Заспанное… чудо. В домашних шортах, халате, тапочках. Лохматые волосы, чуть заплывшие после сна глаза, щетина на лице. Очков нет, поэтому — прищур. Плотно сжатые губы, в глазах — недоумение, удивление… не ожидал увидеть меня? Изнутри квартиры слышится запах уюта. Не знаю, как это еще объяснить. Вот когда вы после тяжелого дня приходите домой, заходите в прохладную комнату, сбрасываете одежду и тонете в постельке, мягкой, теплой и домашней. Вот этим пахнет. И почему-то сосной. Или не сосной, но чем-то хвойным — это точно.       Смотрю на Андрея и не могу понять, что чувствую. Внезапно кажется, что нет человека роднее и нужнее, чем он, но мы не виделись около недели, поэтому вместе со всем этим «роднойуютныйнужный» окидываю его взглядом совершенно по-новому.       Он тоже стоит и молчит, но на этот раз безмолвие прерывается гораздо раньше:       — Тош, я все понимаю, но я тут в трусах стою, может, зайдешь? — учитель пытается прикрыться халатом, а мой взгляд как-то рефлекторно падает на всякие причинные места.       — Ой, — щеки начинают колоться. Неужели я покраснел? — Я думал, это шорты…       — Можем обсудить данную деталь моего туалета, если хочешь. Но, пожалуйста, внутри квартиры. Здравствуйте, Валетина Ивановна!       Мимо проходит худосочная женщина с очень черными бровями, которые скорее были похожи на треугольник без нижнего основания. Ее осуждающе-изумленный взгляд окончательно убеждает принять приглашение Зотова.       Я был у него несколько раз, ведь мы, вроде как, сдружились — изредка готовил в этом уже холостяцком убежище, спотыкаясь об ошметки прошлого и злобно шипя на них. Мысленно, конечно. Андрей не спешит приглашать вглубь дома, наоборот: встает посреди прохода, преграждая путь и на кухню, и в гостиную, скрещивает руки на груди и внимательно, выжидающе смотрит.       — Поговорим? — как-то виновато начинаю я. Нет, это не то настроение, не оно должно быть у разговора, но… взгляд химика кажется жестоким и железным. Заставляет чувствовать абсолютно несуразные и незапланированные вещи. Фу.       — Где ты был?       Сейчас он уже больше похож на жену. Нет, у меня, конечно, никогда ее не было, но вот только сковородку ему в руки и бигуди на волосы — вылитая жена бальзаковского возраста, которая встречает мужа-алкоголика после очередной недельной попойки. Хотя на деле все так и было, если задуматься. Ну, почти.       — Мне казалось, что ты не хочешь меня видеть. После того, как ты ушел от нас с Женькой, — сбавляю градус извинения в голосе, наблюдая за поведением химика. Он поднимает одну бровь, рефлекторно поправляя отсутствующие очки на переносице и смотрит на меня секунд пятнадцать, не меньше, в полном молчании.       — Ты всегда был сообразительным, но… как тебе в голову такое пришло?       — Понимаешь, я… Ты так себя повел, что… В общем, я давно думал о том, как же ты мне нравишься. Нравишься мне! Безумно сильно, — мысли не поспевают за языком, я просто порю всякую чушь, которая так долго копилась у меня в голове и теперь, счастливая от высказанности, бесконечным потоком льется на бедного Андрея Андреевича.       Все его объяснения слились в единый неразборчивый поток сразу после фразы «ты безумно сильно мне нравишься». Он передо мной в любимой потрепанной футболке, на которую я как-то раз случайно пролил чай; мнется с ноги на ногу, бормочет, выше чуть ли не на две, кажется, головы, и шея затекает смотреть вверх, в его глаза, но так не хочется разрывать этот контакт — поэтому стою, вдыхаю запах свежести, который он всегда носит с собой, неотрывно и как дурак пялюсь на это виноватое лицо и, выбрав момент, когда он замолчал дольше, чем на три секунды, говорю:       — Поцелуй меня.       — Чего?       Непонимающий взгляд, полный неохоты осознавать ситуацию, и будто материальные искры, сыплющиеся из его головы от усиленной работы мозговых шестеренок.       — Тихо. Дыши, — делаю уверенный шаг к Антону и прижимаюсь так, чтобы слышать биение сердца. Он действительно не дышал до этого момента; сжимаю ученика как можно крепче в объятиях на пару секунд, а потом поднимаю голову и повторяю:       — Целуй.       Ватными движениями он зарывается пальцами в моих волосах, другой рукой обнимая за талию, и притягивает к себе так нежно, будто берет новорожденного котенка на руки. Чувствую пульсацию его неожиданно холодных губ и ощущаю трясущиеся пальцы на затылке, от которых мурашки. А еще не хочу это прерывать и прижимаюсь как можно ближе, будто осознав наконец, чего искал добрую половину жизни.       Отрываюсь от учителя, чтобы посмотреть ему в глаза и хотя бы попытаться понять, что он думает.       — Ты заметил, что с нашей последней встречи прошло сто лет?       — Если это такой элегантный способ признаться в том, что ты скучал, то я тоже скучал по тебе. ______________ * Энивей, anyway (англ.) — в любом случае * Видите — спокоен как! Как пульс покойника — фраза из поэмы Маяковского «Облако в штанах».