Лишенный цвета

Я сидела на кровати в полном одиночестве, до самого утра, "Они придут за мной", - рыдала я. И я никому не открою свои секреты, Мой разум смертельно болен.

Я сидела на кровати в полном одиночестве, до самого утра, и, не отрываясь, смотрела в одну точку. Мое тело, как маятник, покачивалось из стороны в сторону, словно это происходило по какому-то такту. "Они придут за мной", - рыдала я, повторяя одни и те же слова на протяжении всей ночи, изредка оглядываясь на то место, где раньше висело огромное старое зеркало. Мне оно никогда не нравилось, в отличие от бабушки, которая его просто обожала. «Смотри, какой винтаж, Хелена, такого больше не найдешь нигде!» - повторяла она каждый раз, как заходила в комнату, чтобы стереть с него пыль. И делала это так старательно, словно дорожила этим куском стекла больше всего на свете. Думаю, стоило повесить его у себя в комнате, тогда, возможно, оно было бы целым. В один из дней, которые бабуля называет "припадышными", я разбила его на мелкие осколки, cбросив из окна своей спальни. Она тогда жутко разозлилась и не разговаривала со мной месяц. Хотя я, правда, пыталась сдержаться, сохранить этот секрет в себе, но все карты вскрылись. Они поняли, почему я никогда не прихорашивалась в ванной комнате, почему выкидывала каждое карманное зеркальце для макияжа и покупала одежду в торговом центре без примерки. Им казалось, что они способны помочь мне, поэтому и повели к психологу, где я неоднократно бывала по части другой проблемы. Но зачем мне нужен был психолог, если я и так знала, что мой разум смертельно болен. - Дорогая, посмотри на меня, пожалуйста, - попросила мама, ласково коснувшись лица своей ладонью и развернув его к себе. – Что мы будем делать со всем этим? - Ничего не надо делать, а то будет хуже, - сказала я, с мольбой заглядывая ей в глаза, чтобы она больше не приводила меня в этот тошнотворно-белый кабинет. – Ты не понимаешь, они не оставят меня. - Кто они? Женщина не на шутку перепугалась: ее глаза расширились, и она встревоженно схватила меня за руку. Это прикосновение было горячим, словно раскаленное железо коснулось кожи и оставило особый болезненный шрам. У мамы была легкая дрожь по всему телу, которую она старательно пыталась скрыть, но я была слишком спокойна, чтобы этого не заметить. Если честно, мне не хотелось, чтобы кто-то волновался по этому поводу, чтобы кто-то переживал, терзая себя моими демонами. Каждый должен справляться сам, а то если не можешь, то, как дальше выживать в этом огромном мире несправедливости и лжи, где ежедневно ты подвергаешься психологическому воздействию со стороны окружающих? Я отрицательно покачала головой, ничего ей так и не ответив. Тогда она поднялась и зашла в кабинет одна, оставив меня сидеть в приемной. Ее не было больше получаса, что заставило меня немного понервничать и остаться в напряжении на протяжении всего этого времени. Когда мы вернулись домой, я узнала, что меня отправляют на все лето в какой-то лечебный лагерь, где, по словам психолога, мне обязательно помогут. - Мама, мне семнадцать лет, давай я сама буду решать, что для меня будет лучше, - сказала я, придержав ее за локоть. - Вот именно, что тебе семнадцать, дорогая моя, ты даже не достигла совершеннолетия. Я, конечно, не отрицаю, что ты уже не маленькая, но и не взрослая тоже, так что решать, что лучше, а что нет, буду я. «Отлично. Всегда мечтала оказаться в психбольнице, в которую меня добровольно отправит собственная мать. Конечно, что может быть лучше белых комнат с въевшимся ядовитым запахом лекарств и медсестер, которые разговаривают с тобой, будто ты умственно отсталый? Но дело в том, что я нормальная, а то, что у меня есть несколько фобий – в этом нет ничего такого. Все чего-нибудь боятся, так почему же тогда не запирают людей с боязнью высоты или пауков? Думаете я страннее их? Нет уж, позвольте», - подумала я и начала спорить. Правда, с мамой спорить было невозможно, тем более что к разговору подключилась поддакивающая бабушка, все еще припоминающая мне ее старинное зеркало. Как же они меня достали. Пришлось пойти на сделку: лагерь в обмен на спокойствие, которое они мне предоставят до совершеннолетия. То есть больше никаких лекарств, таблеток, трав и идиотов в белых халатах. Все-таки какую-то пользу из сложившейся ситуации извлечь я смогла. Может, психика у меня и подорванная, но голова все же отлично работает. Витая в собственных мыслях и производя действия на автомате, я и не заметила, как собрала вещи, попрощалась с родней и села в самолет.Во время полета я пыталась понять, чем остальные здесь присутствующие заслужили ту же участь. На первый взгляд все выглядели абсолютно обычными. Теперь представьте мое удивление, ведь я думала, что окажусь среди ненормальных, которые будут трястись, сидя в кресле или пялиться в одну точку часами. Ни один из них даже не подавал виду, что у него есть какие-то проблемы, из-за которых он не спит ночами или срывается посреди школьного коридора. Это было весьма странно – делать вид, что так и должно быть. Видимо, это была молчаливая игра в нормальность, но надолго ли всех хватит? Мне стало смешно от того, какое здесь все приторно искусственное: лица, жесты, слова. Они, наверное, думают, что если притвориться, что проблемы нет, то ее и не будет на самом деле. Только это не как в детстве, когда ты мог возвести над головой крышу, притворяясь, что ты в домике. Никакие придуманные домики не спасут от реальных проблем. Никакие закрытые уши или глаза не остановят игру по одной простой причине: в жизни нельзя сохраниться и начать уровень заново, в жизни, оступаясь, можно только подняться и идти дальше. «Черт, да это же идиллия. Каждый из них будет рассказывать о своем откормленном коте или поездке в Австралию на лето, но никто никогда не заговорит о главном, о том, что действительно волнует и не выходит из головы сутками на пролет. Не каждый готов открыть внутренний ад и познакомить со своими демонами, улыбающимися из тени и дышащими в затылок. Похоже, мне придется здесь совсем нелегко, но признание проблемы - это первый шаг к ее решению, который, кажется, я уже сделала».