Наши фразы

«Мы не можем» — после их первого поцелуя отстукивается ритмом в голове Иви. «Не можем, не можем, я не должна была о нем так думать, не можем…» От каждого такого «не можем» хочется скорбно опускать голову вниз, пытаясь убедить себя, что отец не заметит её беспричинно хмурый вид и это совсем не то, чего она хотела уже несколько лет. Кивая Итану в ответ, она боится, что слишком заметно ее четкое «да» и слишком сбивчиво дыханье на бегу. Джейкоб глядит выжидающе: что такое, Иви, ну скажи, ну что с тобой, по-щенячьи округляя глаза, когда она отрицательно мотает головой, мол, все в порядке. Признание получается самым честным: да, повторись такое еще раз, окажись они на том же залитом янтарным светом чердаке, окажись он рядом настолько, что стало так умиротворенно и тепло, как никогда раньше… да, это было бы ровным счетом именно так, как она того и желала. В тот день их губы пахли яблоками. «Мы не можем» — убеждает себя в причинах робости Джейкоб, — «Вот сейчас она придёт в комнату, побурчит на меня и всё пойдёт как обычно». ― О, ты уже здесь! Ты сегодня не разбудила меня. Готовишься к сентябрьской ярмарке? Эй?.. Иви не оглядывается ― и Джейкоб не знает, как это, почему: но не язвит ничего в ответ. Выгнутая, онемевшая почти спина, непривычно много шпилек в заколотых на затылке косичках, пальцы, словно баюкающие томик о фехтовании в замерших ладонях. Что вообще происходит? Джейкоб топает из стороны в сторону, сопит, фыркает ― и молчание? За ними следят? Их могли увидеть? Почему его даже не ругают? Но что вообще такого произошло? Они же просто… просто… дурачились. Иви, нагнав на заднем дворе, просто-напросто пошутила, что проверит «отросли, чтобы оторвать!», намекая про яйца, а он что? Он просто добился того, чтобы она отругала его всеми давно узнанными проклятиями, он просто дразнил её до самого рассерженного «яйца оторву»! Она зазнайка, благородную делать уже умеет ― с чего бы ей не знать всех ругательств, после их умения незамеченными шмыгать у пабов? Джейкоб от нетерпения кривится, суёт кулаки в карманы. Ну, где же, где же ворчание? Что, ну что мог заметить этот молчаливый мистер, когда они всё же побывали в кои-то веки в гостях? В отличие от незнакомца, он всё равно проторчал весь вечер с отцом, пытаясь не нарваться на его осточертевшие «нужные нотации» три дня кряду! Они затеяли всё утром, Джейкоб носился, перекидываясь оторванным от посеревшей бочки мхом, Иви резво опрокинула его на лопатки, почти загнав в угол — не замарала почти платьица, а глаза у нее аж искрились от недовольства. Он не вырвался, ляпнул на её ругань что «у тебя быстрее всё не отрастет, поймай, вперед», но даже не намекнул про грудь! Такую дразнилку ему уже бы уже вернули парой тычков и в трущобах, плюнув в глаз. Отец был бы в ярости... но что тут можно подумать про Иви, если при множестве ссор отец всегда сердился и говорил, что начал всё только он, а не сестра? Почему бы он вдруг надумал иное, если Джейкоб просто мох и крикнул Иви «поймай!»? Ведь только от этого она сейчас каменеет? Или же все её прежние «нас истолкуют превратно» ни при чем? Иви молчит. Джейкоб в итоге брякается спиной на постель, задирает голову, вглядываясь: нарываться ли шутками на желание Иви его отчитать? Или подождать, пока… Он замечает лишь сейчас, как побелели её пальцы, как угрожающе трещит старый переплет. Мычит вопросительно, ошеломленно, не подобрав слова. ― Иви… ― на грудь давит эта тяжесть, но он смотрит на неё, вытаращив глаза. ― Ты никогда не делала так с книгами. И лишь тогда она захлопывает страницу. Джейкоб пытается проглотить ненужные вопросы, но один остаётся, без него никак нельзя: ― Отец был недоволен? Иви резко разворачивается, хлопнув книгой по столу. — Давай я… давай скажу, что это я тебя научил ругаться… Иви замирает: слишком нечитаемым становится её привычное лицо. Джейкоб хлопает по кровати: ну сядь, ну расскажи, ну что ты, что ты… ― Отец ни при чём. Голос её в конце фразы кажется лопнувшей пружиной. Джейкоб резко прищуривает глаз, словно туда же и попало резким словцом. Ну вот и утешил, как укоряет его порой Джордж. ― Кто тогда? Мне… собираться? Джейкоб знает, что это слово ― запретно. Что оно ― для тренировок после «обидел», засады под парочку ударов, пока не видит отец, для мелкой гадости, которую вспомнят те, кто Иви обижали и что он иногда нужен на стрёме. Вся Иви кажется ему сейчас несостоявшейся местью — зачем выпытывать, кому? Но выходит иначе. Настолько, что Джейкоб забывает и про дразнилку, и про то, что специально смеялся до хрипа, когда Иви на него открыто кинулась, едва удержавшись от «яйца по стенке, ублюдок, размажу!», и про то, как влетит от отца. Потому что она мрачно чеканит все три шага до его постели. Джейкоб замирает, не елозя ладонями по смятому одеялу. Иви на коленях подползает к нему на кровать, нависая, глядя тяжелым и уставшим ― такой у измученных взрослых ― взглядом: ― Сегодня мне было больнее, чем обычно. Джейкоб открывает рот, готовя поток нетерпеливых вопросов. Иви смотрит ему на шею, в точку, где обычно натирает очередной строгий воротник. ― У меня есть причины, чтобы так было, ― она проговаривает это веско, но Джейкоб не справляется с желанием успокаивающе хлопнуть её по плечу, не осознавая, что именно задевает Иви резче обычного, ― Я не могу их изменить. Любой доктор выдаст мне что-нибудь про «треволнения для юной леди» или попросит, чтобы об этом сказали лишь какой-нибудь несуществующей тетушке, как о «неподобающем, естественном недуге». На слове «естественном» она выдыхает с отвращением. Джейкоб всё равно не понимает: ― Тебе так было больно… и раньше… ― по правде говоря, сейчас ему лучше пояснить, о чём он, чтобы не ляпнуть что-то, на что Иви обидится ещё хлеще и точно на годы, ― Сильнее, да? Отец долго гонял его по тренировкам, после паршивой шутки про кровь на постели года эдак два назад, извинений и требований рассказать, какие «болячки, за которые тебя запомнят не как ассассина» полагается не разносить вообще никому, и какую «позорящую мать чушь» в принципе он не должен нести про любую кровь, кроме как о ранах. Джейкоб усвоил больше — настолько, насколько не одобрил бы его любопытства и отец (таким подробностям его не учили). Настолько, чтобы засопеть от глупой обиды, понимая, что Иви как раз переносит боли больше него, без малейшего на то желания. Настолько, чтобы в итоге перестать обижаться, когда вечный идеал перед глазами становился знакомой Иви: упрямой, ворчливой, смешной… смущающей. И наконец-таки переставшей обматываться одеялом и простынями по самые ребра целых пять дней в месяц. Иногда она сворачивалась калачиком ― ненадолго. Один раз ― просила посидеть рядом (увы, лишь один, гордая, таким ведь не утешишься). А сейчас поджимает губы. Отворачивается на миг. Джейкоб не знает, что изменилось: только вчера их представили своему гостю у Дерринджеров, только вчера он приветствовал Джорджа, только вчера тот гордо представил ему Иви, «дочь моего дорогого друга». Обычно это заканчивалось небольшой тренировкой… подальше, чтобы похвастаться «молодняком»… Иви справлялась… ― Джордж попросил меня не тревожить. Он… не уточнял. Когда Джордж отошёл, ― Джейкоб узнает это угрожающий, но не успевший стать местью взгляд, он сглатывает словно ему он и предназначен, ― Он просто шепнул, глядя в сторону. Джейкоб сжимает кулаки: вмазать по огромному носу, метить в серый глаз, пускай отец ругается, он скажет, что это за насмешку над его ростом… Иви нависает ещё ниже, жмётся бедром к его колену и Джейкоб глядит ей в глаза: урод, он посмел что-нибудь… страшное? ― Он заявил, что такую боль женщина обязана скрывать. Что он давно её чует, что этот запах иной, не обычная кровь… От удивления Джейкоб садится на постели: — Джордж?.. Иви молчит долго, до кома в горле. Даже не отпихивая его ― ну же, где болючий шлепок по груди, где раздраженное «Отстань!»? Джордж поэтому молчал о госте? Поэтому отец не вышел его провожать? За нарочно тихие, озлобленные гадости на старательную Иви? После показательной похвалы? У него уходят минуты, прежде чем понять, за что так хотели застыдить Иви. Зачем хотели. Почему отец так возражал, говоря, что это пустая затея ― хотя раньше он всегда возражал, опасаясь больше показывать Братству способности своих детей. Как рано Иви услышала, что в ней, оказывается, могут сомневаться за… Джейкоб не находит слов, но случившееся кажется ему чуждым, вторгшимся из мира вокруг, в котором никто якобы никто не учит быть сильными таких же сестер, как его родную. ― Отец всегда говорил, что будет… по-другому. Что я смогу… ― Иви смеряет его взглядом и сдавленно просит, ― Обними меня. Ты всё равно уже учуял всю разницу. Джейкоб пожимает плечами: ― Не-а. Привык уже. И обнимая её, вообще не думает, могут ли они быть так близко с открытой дверью, с подбородком на плече и прижавшейся Иви вообще. Она впервые садится к нему на колени, прося обнять, говоря об обиде без лишних попыток оттолкнуть. — Ты пахнешь… собой. Всегда. Иви расслабленно выдыхает, почти щекотно потираясь косичкой о его ухо Она может попросить, принять его неловкую попытку утешения. И вообще не обзывается, а показывает, что ей обидно, да еще и за то, как никто ненарочно не ляпнет. Наверное, это стоит дороже её похвалы, да?.. «Мы не можем» -… но все происходящее между ними похоже на немое возражение: ещё как можем. Улыбка Джейкоба — извечный оскал: хах, что мне с совести и сомнений, я свое отсомневался, не хотел бы — не соглашался. Он смеётся так ― и тут же цокает языком: ― Тебе охота всего и сразу, да? ― дьяволята в глазах, вот у него что. Тёплые, родные, и смех… Голос, конечно, ломаный, басит, ещё когда нарочно петь любит, но не сейчас. Может быть, когда-то она бы убедила себя: это игра. Такая, не зайдущая никуда дальше. Во флирт, как примерить тайком бабушкину фату и показывать Джей-Джею язык, говоря, что её-то маскировка лучше, показывая, что ходит она потише папы, он её научил! Иви почти прижимается к нему, прежде чем взять за руку: теперь ей понятно ― он захочет, он пойдёт. Он потихоньку принимает правило: следуя за ней сейчас ― будет легко. — Тре-е-ебовательная Иви, ― тянет Джейкоб смеётся и смех уже по-настоящему смягчается, не передразнивая, словно бархатом по мочке, ― И язык тебе подавай… Может быть, он думает, что она не выдержит, не утерпит, прямо на лестнице прижмёт его, целуя, к перилам. Ему весело от такого: додразнился. Иви слишком, слишком, до стихшего смеха Джейкоба, спокойно пожимает плечами: ― Ты хоть знаешь, чего я хочу? Она думает: ну сейчас будет бахвалиться, что знает всё лучше неё. Что самый лучший, что умеет остановиться, что вообще, дерите его семеро, как он шептал, гладя её плечи до мурашек, мол, с ней ему будет и слишком, и мало, и пускай ей будет также. Но Джейкоб, примолкший и старательно прячущий улыбку, отвечает: — Я вообще-то хочу знать. И чтобы у нас всё вышло… приятно. Иви не решается сказать, что «ты не сделаешь мне больно». Но вот теперь ведёт его за руку, на ходу слыша, как он одной рукой пытается расшнуровать ботинки, расстегнуть жилет, запульнуть кепи на свою кровать. И лишь закрыв дверь, оборачивается. ― Иви, ― Джейкоб почти запинается, но продолжает, замечая, как долго она молчит, ― Ты же скажешь мне что-нибудь раньше, прежде чем я что-нибудь натворю? И вот здесь это… Он раздевался перед ней, поправлял одежду, когда они торопились, нарывался на упрёки отца, всё же пытаясь выгородить. И тем не менее, то, что он говорит сейчас, звучит ещё более беззащитно-честно, чем почти всё, в чём он ей признавался. ― Доверься, ― просит его Иви, ― и тогда мне не будет больно. Джейкоб пытается прочистить горло, скрывая смущение. Но всё равно стоит на месте, отпустив её ладонь. Иви кивает на кровать. ― Можно?.. Раз-ре-ше-ние. Кто ещё его спросит. И потому отвечает: ― Уже. Джейкоб почти не наклоняет голову, снимая рубашку ― всё смотрит и смотрит: жилетка, неудобно съехавшие шпильки в узле волос, ступни, которыми она скользит ему между бёдер. Так смотрят на чудо?.. Наверное, дело во взаимности. И времени. Так не торопятся те, у кого есть неделя времени чтобы все обсудить и передумать. Так договариваются. С каждым касанием, засосом они точно скрепляют этот важный договор, этот пакт взаимного молчания. — Мы узнаем все что нужно. — Откуда? — Это ты любишь книги, вычитала, нашла запрещенное, понравившеесся подчеркнула. Почитаешь вечерком? — Конечно. Это как перегнуться через перекладину. Стоит наклониться чуть сильнее и тебя неизбежно потянет вниз. И глядя на Джейкоба Иви понимает: она не одна. Все равно им придется падать вместе. И не только при прыжке веры. «Мы не можем» — думает Иви, но отец хрипит на чердаке, и они, изредка шмыгая носами, то целуют, то жмут друг друга к стенкам и углам: больно-стыдно-больно, почему он их не впускает к себе, стыдно-больно-стыдно. Джейкоб знает, что если он умрет, им не будет так стыдно, но даже Джозеф замучен итановым «уймись, я в порядке», а им чтобы не так отчаянно ждать, хоть одного его приглашения прийти остались только редкие засосы и ладони в штанах. Хоть что-нибудь, что-нибудь, эта их взаимная вина сейчас не такая горькая, не такая давящая на горло… Иви не может унять свою тоску даже ночью: то ворочается, то мычит во сне, чтобы в итоге прийти к нему. Джейкоб уже устал злиться: ну зачем отец так с ними? Кряхтя, он отодвигается, когда всклокоченная и уже заработавшая себе синяки от недосыпа Иви будит его. Даже когда он делает что-то неловкое, она не язвит по привычке. — Да не кори себя зря, Иви, — в итоге шепчет он сестре, — Ну хоть поспи, что ли. В ответ — только прерывистый кашель с чердака и сдержанный вздох под боком. Одеяло сползает с него куда-то вбок, а нос тыкается в спутанные волосы. Джейкоб и сам с трудом засыпает один. Сколько бы они не рвались и как бы не пытались приноровиться друг к другу, сколько бы ни знали, что дальше будет не столь сложно скрыться им не нужна его такая не имеющая отношения к бою, такая неумолимо мучающая отца смерть. «Мы не можем» ― кивает Иви: нужно следить за тем, как людской поток показательно допивает пинту, дерётся на кулаках и оставляет щедрые чаевые, не слишком запугивая местных. Саутуарк всё ближе их, всё легче сдаются рыбные ряды, но победы на кулаках мало: как бы ни радовался Джейкоб, но им должны здесь доверяться лучше, так что поэтому ― никакой лишней выпивки, только для виду. Все должны быть благодетелями в глазах даже самой сварливой торговки и самого продажного засранца, которого зачем-то норовят приветить лучше, чем любую торговавшую собой беднячку. Паб тонет в дыму, Джейкоб принюхивается: ― Ну Иви, ну они справляются, давай ещё! Полпинты, никаких «на спор» с бандой, только со мной! Женщина с шрамом на щеке отплясвает в компании таких же: гогочущих с каркающим отзвуком, точно у воронья; встрепанных после наверняка утерянных зеленых кепок и шляп; прямо перед стойкой, на которой уже оттанцевала парочка ― рябая девушка и парень с оттопыренными ушами и ноздрями. Сейчас они раскачиваются в обнимку и соревнуются, кто кинет больше пенни на стол: все шиллинги из выручки они получат завтра, благодаря Джейкоба за то, что никто ничего не стащили. ― Я не хочу эль. Джейкоб почти смеётся: ― Хорошо-хорошо, достану тебе вино! Но ты тут такая серьезная, ну я не могу! Иви слезает со стула: ― Ах вот как? Тогда кто выигрывает ― выбирает годы выдержки. Джейкоб присвистывает: ― О, готова на жалкие пятилетние вина? А если проиграешь и я попрошу ещё что-нибудь? Иви скрещивает руки на груди: ― О, да ты мечтаешь прожужжать мне все уши чуть ли не целый год? Ну нет, прощайся со всем, что думал! Джейкоб нагоняет её за десять ярдов от стойки для мишени и повисает на плече изображая чмоканье: ― Уга-агу! Агу-гу! Я ― всего лишь годовалая бутылочка вина, которая достанется Иви Фрай, спасите меня! Меня должны выпить на Хэллоуин! И прежде, чем его пихнут к дротикам, успевает шепнуть: — А я хотел попросить танец. Здесь никто не вспомнит. Иви отмахивается: ну что ты хочешь, здесь мы ещё заняты, мы не можем, потом! Бар гудит пьяным пчелиным роем — это Иви становится в стойку. Нельзя. Не здесь. Она прижималась бы к брату, но здесь это будет для других, с привкусом хвастовства танцем, а не то, как им могло бы быть хорошо, если бы никто ничего не знали. Пускай все уйдут, и она будет кружиться хоть на крыше кэба с пьяным кэбменом. Крики почти глушат усмешку Иви: два попадания в яблочко! Джейкоб скрывается на втором ярусе и перекрикивает: — Ва-банк! Если я попаду вслепую и отобью нож моей сестры из мишени ― победа за мной и всё! Мы! Закончили! Он ухмыляется Иви: банде всё это всегда понравится. Даже проигрыш. Но Иви машет рукой: ― Минуту нам! И подходит к Джейкобу: ― Выдохни уже. Чур я первая завязываю тебе глаза. Джейкоб кивает: минута очень важна, всем интересно это легкое соперничество, где не будет проигравших по-настоящему. Сапфировый шарф закрывает многое. В том числе алый загривок Джейкоба: он такой покрасневший после пары её умелых касаний. Вырвавшись на свободу из паба, под разочарованный гул, он кривит обиженную рожицу. Двадцать один на два — настоящее хмельное сокровище, явно стащенное с целью выкупа. Иви усмехается ему в лицо: ― Сорок два года выдержки. Сколько нам обоим сейчас. Будешь пробовать или снова надуешься? Джейкоб подходит ближе: ― Эй, а извиниться? Иви проходит пять шагов вперёд, прежде чем сказать: ― Будешь прямо сейчас? Джейкоб сопит: ― Снова захочется швырять в меня придирками перед заветным «Извини, братец, ты лучший и я больше не буду жульничать»? Иви качает головой и накидывает капюшон: — Кое-что получше. Танец? Какой хочешь. Джейкоб сопит раз. Второй. И кивает: ― Два. Иви смеётся: ― Можно. Но второй ― дома. Джейкоб бурчит: ― А разве нельзя было сразу? Иви берёт его за руку: ― Увы, все слишком пьяны лишь сейчас. А раньше… Запомни, ― тыкает она его в нос, ― Мы не можем. Но наклоняется охотно, когда они наконец-таки пытаются изобразить медленное подобие польки-мазурки. «Мы не можем» — твердит себе Джейкоб, когда четыре года спустя Иви возвращается в Лондон, — «Так вышло, но мы не можем». Он уже перестал злиться, а те мужчины и женщины, что за последние года полтора делили с ним углы, подворотни и койки отличаются от нее как небо и земля. Только вот они не могли не увидеться. И снова лет восемь слетает с него шелухой — от Иви буквально исходит это «сияние совершенства», он изредка одуревше мотает головой, понимая, что помнит, как легко в нем сменялись обиженная зависть и влюбленное восхищение. «Не можем, не можем» — вместе с ощущением вернувшегося детства легче наблюдать за её умениями, ну или если всё время наблюдать за ней со стороны — шармом. Как ни глянь, они стали лучше. Каждый жест, слово — рядом с Генри она и впрямь готова сиять. Каждое её движение и улыбка пропитаны красноречием из нескольких слов, в ответ на которое Джейкобу уже скучно горько усмехаться. «Я счастлива. Мы уже не можем» «Мы не можем», ― десять лет спустя тараторит Иви: именно так, будничной скороговоркой, навроде «я рассчитываю успеть за неделю» и «завтра тренировки у Аиши, бумаги ― тебе» звучит это всё в голове. Генри отводит глаза в сторону: вопреки всем вопросам, нравится Пьяре именно Иви, и он тактично, но выразительно молчит ― у него планы на ещё одну группу для обучения слежке, всё более ворчливая мать и да, он уже намекает, что утешать её в одиночку после нападок отца его не устраивает. Этот якобы ненавязчивый намёк про помощь и родным мужа раздражает. Иви списывает его на усталость: иначе бы с чего такое раздражение? Джейкоб уехал три недели назад, умудрился ничего не испортить и не выдать своей извечной неуклюжести в семейном разговоре, писал всё те же шутки, пускай теперь и пореже, а она… Иви смотрит на фото из альбома: Джейкоб хвастался, что привёз три вида жилеток для фото, и что он помнит, как Иви стала ещё крепче поэтому теперь-то не прогадает с размерами! И всё было обычно: приезд, немного хвастовства и шуток, подарки, частые письма до и после проводов на корабль. Но с утра Иви пытается выкинуть пепел от писем и на конверте находит запись: молоко, да ещё и пальцем, ну что за ребячество, а не шифр! Почерк пьяный, письмо написано трезвой рукой. Кажется, такое прощают. «Привезу всю новую одежду!» Раньше это был их намёк: Джейкоб так шифровал шутку, что ради неё обворует весь дамский магазин, перво-наперво стащив панталоны. Сейчас… Джейкоб обещает ей новые шифровки для писем. Но те ещё не пришли, и уходя на закате Иви ещё грубее дергает ткань капюшона: невовремя. В этом слове по горлышко плещется налитое нетерпение и само это ощущение оставляет вязкий и назойливый привкус: куркума, три перца, зира ― таково на вкус её слишком затянувшееся, слишком пустяковое раздражение. Она с Генри попросту затянула с этим разговором, с его нежеланием поселить мать подальше, вот и всё. Они смогут спокойно поговорить после задания, как обычно ― он справится, а свёкр уже давно не способен на прежний гнев, из прежде невыносимого для всех домашних порыкивания ощериваясь лишь старым больным тигром. Да и лекарства, которые достаёт ему Иви, откажутся в разы ценнее, если он будет получать их из её знающих, когда уменьшить дозировку после очередных криков на Пьяру, рук. Это не только уважение — при ней он просто не решится на прежние придирки. Именно так Иви придаёт себе прежнее хладнокровие. И гораздо дальше заталкивает сон о том, как счастливо и довольно Джейкоб заглядывал в комнату, когда всё же притащил ей в подарок эти тонкие льняные рубашки, три расшитых плаща и чулки. «Мы не можем» ― вот что должна написать ему Иви, даже если этот намёк был перепутан, прислан кому-то ещё. Даже если она или он об этом даже не узнали. Как могла бы удержаться и не любопытствовать касательно конверта она сама. «Мы не можем» — думает Джейкоб, и все равно остается стоять, когда впервые поднимается на ноги после болезни. Иви цепляется ему за плечи, готовая удержать чтобы он не упал, пока его так тревожно и трепетно целуют. «Не отдам!» Так Иви выкрикнет спустя день во сне, пытаясь очнуться от кошмара. И лишь позже решит никуда не уезжать. Несмотря на все то, что им предстоит чтобы снова быть вместе, им хватает веры, что так будет лучше. Ведь жизнь так коротка чтобы не попробовать заново. «Мы не можем» — предупреждает Иви, когда кто-то поднимается на этаж. Джейкоб заранее отсаживается, слыша сигнальную фразу, и продолжает «спорить» дальше. Может, сейчас кто-нибудь поднимется. Не даст им побыть вдвоем. Крикнет, отвлекая. Но пока Иви просто стоит у окна, сначала опираясь на широко расставленные ладони и наблюдая за учениками, а потом уже наклоняясь и облокачиваясь на согнутые локти. Вздыхая, она изредка то сгибает колени, то обе ступни перекатываются с носка на пятку, не давая ногам так быстро уставать и ныть, и сдержанно кривя рот, углядев чьи-то ошибки в тренировке. Глядя на ее сцепленные в замок руки, Джейкоб понимает, что на самом деле ей очень и очень многое под силу, а она всегда жила с этим просто как с фактом, стараясь не поддаваться слабости, даже когда ей доставалось за юность и горячность — она выстояла. Порой даже в разы тщательней и непринужденней, чем он. Если подумать, то спустя семь лет ей все далось так, как она того и хотела: спасти его, набрать новых учениц, получать деньги не за чей-то счет, остаться в Лондоне… Иви оборачивается: — Что такое? Неси стул, — Джейкоб знает, что ни на стул, ни к нему на руки она опять не сядет, а он как обычно будет якобы смотреть в окно, — Тут как раз есть место, если хочешь. И она все также бывает рада, когда осознает, что он никуда от нее не делся и все также ей доверяет. А значит, ей и так многое под силу. При желании она сможет. Точнее говоря, они смогут. «Мы не можем» — говорили когда-то они друг другу. И не смогли поступить иначе.