Наши фразы

«Хорошая папенькина девочка боится замарать ладошки?» — корчит рожи Джейкоб. Удар — и через секунду пузырёк с маслом, которым Джозеф натирает до блеска сапоги, валится одним попаданием в снег. Иви получает точно таким же исполинским снежком в руку и, увернувшись еще от трех, подбегает и толкает Джейкоба в снег. Тот не теряет времени даром и тоже пихает ее в снег, ровнехонько на себя. Иви чертыхается как умеет, поднимается на ноги, следом поднимает его и… делает то же самое. Они повторяют: раз, другой, третий, то отскакивая друг от друга подальше, отстреливаясь снежками, то подбегая заново и бухаясь в самые глубокие сугробы в саду. Ещё целые пуговицы на их расстёгнутых полушубках пляшут чечётку мимо петлиц. — Попала! Джейкоб заслоняется от снежка, но он явно оставит ему фингал, а уже три снежка не дают ему подняться. Иви осторожно подходит, швыряя последний и тут же убегая. Джейкоб, найдя её, мстительно хихикает, завалив её на себя. «Ему не надоело? Сейчас получит!» — азартно решает Иви и, убежав, повторяет, выпрыгивая на него из-за ставшей подледеневшим сугробом кадки. Джейкоб шлёпается лицом почти в самый снег, но всё равно хохочет, подставив руку под подбородок. И Иви тоже смеётся, всё равно комкая готовые забиться ему за шиворот снежки. От первого такого Джейкоб вскакивает, сам швыряя слепленный за спиной снежок. Иви вмиг оказывается у него за спиной. Он оборачивается, и едва успевает снова завалить её на себя. Вовремя отклонившись, Иви швыряет плохо слепленный снежок ему в лицо, и он разбивается брызгами. Все-таки брат отбивается как попало: отпихивает больше снежки, чем достаёт до неё, не достаёт до плеч, когда она вовремя отклоняется назад, ладони попадают по животу, не в силах снять с себя, потом замирают, точно испуганные, и… Рука, что пыталась её оттолкнуть на снег, теперь её… держит? Она замирает с хрустящим под вцепившимися пальцами снежком в руке. Если бы брат хотел её оттолкнуть, он бы давно это сделал. Хотел бы притянуть — тоже. Больно щипаться, стукнуть, вырываясь из её хватки — тут бы он и подавно не думал. Значит, все по-другому. Иви знает, как разморило у камина Джозефа, удачно сфокусировавшись на его полупрозрачном силуэте. А еще — как внимательно весь, точно припорошенный снежками, Джейкоб следит за ней, негодующей, взъерошенной, с красным от мороза носом и щеками, ловя беззвучное «хочешь держать дальше — жуй снег как ни в чем ни бывало». Не успевает он и опомниться, как снежок мокро впечатывается ему в лицо, стоит едва отряхнуться — по лицу размазывается второй, третий… Иви озадаченно наблюдает. Вот он кряхтит, как обычно, пытается увернуться, но его руки на месте. Они не давят, не щекочут, просто лежат у нее под полушубком и неловко пытаются… погладить? Едва осознав это, Иви согласна скормить братцу хоть пуд таких снежков и напоить ведром глинтвейна, лишь бы он продолжил. Но лишь для виду. «Хорошая папина девочка» — захмелев и начав с ними фамильярничать, идет провожать их домой Джозеф, — «Итан не зря ставит тебя брату в пример, Иви». Джейкоб сопит и отмалчивается, переглянувшись с сестрой, и все же ждет поворота на их улицу. Уж ради чего, так ради отца, что сейчас мчится на поезде как можно дальше от их дома, он готов дотерпеть все эти попытки поставить его в пример сестре. Наутро оказывается, что нет, это он молчал не зря. Иви откидывает с него одеяло, прижимается почему-то со спины, кусая его, оперевшегося на локоть, в загривок. — Ты вчера на него не сорвался, — довольно констатирует она, вслед за его рукой залезая ему в штаны. Ей снова любопытно вслушиваться, как Джейкоб то стонет, то мычит ей в другую ладонь, удовлетворяя себя. — Хорошая папина девочка не испугается? Иви знает, что так и брат, и подначивает, и пытается её подбродрить. Пытаясь отвернуться, она кивает, но, как будто спохватываясь, сжимает его руку. Всё-таки, они сейчас пробуют больше, чем обычно. Просто пробуют… Не отпуская руки, Иви садится к брату на живот. На светлой рубашке темнеет её растрёпанная коса. — А так не стесняешься? — Не-а. Стеснение мешает сказать себе: она его таким уже видела. И сама же лезла рукой к нему в штаны. Может, дело в том, что он пытался её раздеть, а она попросила его остановиться и сама стянула штаны? Иви самой не очень нравится их неловкость, но когда брат гладит её по лодыжке, то она выпускает его сжатую до заалевших кончиков пальцев руку: уже легче. Когда она видела его таким, то чувствовала пристыженное, но вполне привычное любопытство. Сейчас к этому примешивается нечто неприятное. Да, она уже знает, как будет всё выглядеть. Да, она что-то пробовала, благо Джейкоб редко отказывался. Иви охватывает ладонью член, упираясь второй ладонью в кровать. Да, именно так она и хотела, именно так Джейкоб довольно кряхтит, как она и видела. Но что-то мешает ей просто на него смотреть. Иви понимает: её смущает то, что он видит, и для спокойствия ей все ещё не хочется снимать рубашку, хотя ей и понравится, если его ладони окажутся под ней. Возможность обернуться пугает. Но ровно до тех пор, пока брат вдруг не дёргается как ошпаренный от её прикосновения. Больше всего Иви поражает это движение, чем стон. И теперь она хочет взглянуть на него целиком. Ещё минуту назад Иви не согласилась бы это сделать, она волнуется, Джейкоб волнуется, но вот он застонал и её тянет посмотреть: как это, со стороны, ему что-то нравится? Когда она оборачивается, то попросту разжимает ладони, смотрит на то, как из-за его только что зажмуренных век проступает растёкшаяся в его взгляде пустота. Такой взгляд её озадачивает и она сползает чуть вбок, устроившись бедром поперёк его живота. А затем снова хватает за член. Пустота ещё не сменяется удивлением, но уже снова тает за веками. Иви решает, что так лучше и снова устраивается к нему спиной. Так если повторить, он снова под ней вздрогнет, верно? Джейкоб тянется погладить её по бедру и его руки промахиваются на полпути: неожиданно, хорошо. Иви хватается ещё резче, и пальцы, что порывались расстегнуть её рубашку, соскальзывают с тёмных пуговиц. Пока рубашка быстро комкается и улетает куда-то в сторону, Джейкоб приподнимается, приникая почти всем лицом к её шее: что-то медленно мычащий почти до щекотки, срывающийся на шёпот о том как хорошо, что она его не боится и что как хорошо вообще. Иви вытягивает шею, и не удерживаясь от смущённого, а больше довольного смешка и думает: не так уж и страшно. И начинает заново. Джейкоб шлёпается на кровать, видя и не видя перед собой уже слегка влажную от его пота спину с не такими заметными, как на плечах, веснушками. Стоны рвут каждое слово, заставляя хрипеть по слогам: — Спа… си… бо… Когда скользившие по бёдрам пальцы Джейкоба всё чаще поднимаются вверх, к лобку, Иви даже распрямляет плечи от предвкушения: он с радостью отплатит не меньшим за каждое её касание. И лучше бы ему на это посмотреть. «Хорошая папенькина девочка, тебе в радость мне указать на ошибки!» То, что никогда не было и уже не будет сказано сказано Итану, Джейкоб облекает в обиду сейчас. Язык подводит, сестра хмурится, сжатые пальцы на плечах, так и норовят стать ответом: не смей на меня срываться, ты мне важен, но то в чем ты виноват — не повод так закричать, не повод обижать меня своей беспечностью. И Джейкоба такое молчание заставляет натужно сопеть и попытаться обратить все в шутку. Глупо, наверное, но она лишь качает головой и те слова, которыми они за малым друг друга не обидели остаются в мыслях. У них ещё будут часы чтобы остыть. Все получится, разве нет? Наверное. У Иви все получается, мягко говоря, отлично. Можно даже обидеться хотя бы на то, что это идеальный эталон во всем. Настолько, что ноет в груди, когда смотришь. Джейкоб в общем-то не любит точно следовать идеалам. То, что это незаконно, не очень хорошо выполнено, не так уж и идеально — как всегда, небрежность легко может выйти боком, а ему опять наплевать. Только вот когда идеал во плоти тебе дорог плевать на все и вся не получается. Особенно потому, что Иви ставят в пример. «О да, мисс Совершенство» — дуется он. Иви щурит свои мутно-голубые глаза и молча улыбается. Стоит чуть задержаться — и все, подколки обеспечены. И сколько обиженно потом не сопи, но от её утешительного «люблю тебя» не отказываются. Как и от того, что идеал-во-плоти будет ждать, когда все уйдут. И совершенно бесцеремонно отбирать из рук его снятый пояс, идеально вовремя прижиматься ртом (оглохнешь через несколько минут от стонов!) к его уху, без малейшего промаха, точно на тренировке, бить пятками (парочка ее царапин доходит аж сюда) ему по пояснице. И именно Мисс-Все-Идеально его отчитывает. «Хорошая папина девочка снова ждёт свою похвалу, когда меня снова отчитает отец?» Джейкоб сверлит её взглядом, пока возится с пряжками на сапогах. И зачем возмущаться если им все равно выслушивать очередные меры предосторожности. — Мне все равно придется делать вид, что я знать не знаю, как появилась на свет. Джейкоб скалится, можно и не отнимать голову от подушки чтобы обернуться, но в мгновение ока он оказывается рядом и опираясь на локоть шепчет ей: — Ради этого я потерплю хоть десяток выволочек. Ему уже семнадцать, а в глазах слишком сильно плещется озорное «ну попробуй не выдать себя», пока вторая рука гладит Иви под одеялом. — Ловлю на слове. Потом, во время поучительной беседы, он смотрит также — бесовато, напоминая, что рад смутить ее чем угодно, и та же шальная рука под ночнушкой — сущая мелочь. Иви готова фыркнуть если вдруг окажется, что от этого взгляда у нее покраснеет ровно одно ухо и едва займётся румянцем только одна щека. Гораздо больше её волнует, насколько сильно не впишется в привычный всем образ та, что хочет прижаться к Джейкобу всем телом, хватать его за этот проклятый отворот, что чуть нараспашку, порвать завязки на брюках, расстегивая штаны и ругаться, если Джейкоб будет делать вид, что ему на все проделанное абсолютно плевать. Джейкоб отворачивается и Иви уже дуется как на редкий проигрыш, ведь она могла выдать себя сильнее его. А ведь на его счету просто один выдающий их взгляд. «Хорошая папина девочка», — пьяно гогочет, нависая над трактирной стойкой, Джейкоб, — «Пришла меня увести?» Но вместо этого Иви кидает на трактирщику деньги, и торопливо осушив первую пинту, тащит его за шиворот в свободный номер. В ответ на его довольное, местами схожее с мурлыканьем бурчание доносится строгий шепот: — И увожу. Не вздумай уснуть. Взяв еще две полнях эля кружки, она подымается наверх, готовая втолкнуть их обоих в номер и запереть дверь. После долгих размышлений о том, каково ей стыдиться себя за взаимность приходит только одно слово: паршиво. Джейкоб же ещё паршивей пьян и не менее притихший от ее молчаливого вида с полной пойла кружкой в руке. Джейкоб пьян и потому ни о чём не хочет спрашивать, пускай её появление точно снег на голову. Джейкоб пьян, а потому глупо смеющийся, размякший, податливо плюхается на скрипучий стул, пока Иви отхлебывает из одной кружки. До второй он дотягивается сам, мыча благодарности и после расплываясь в еще более глупой улыбке. Он хохочет вяло, чуть гнусавя, когда Иви нависает над ним и целует также настойчиво, как и отрывается, чтобы отпить ещё. — Ну не серьёзничай, Иви, тут же тихо, — норовит он боднуть севшую к нему на колени Иви в плечо, но так и утыкается в него подбородком, уже не желая никуда вставать, — и эль тут хороший, возьми ещё пинту. Она все также молчит, не улыбаясь, но и не упрекая брата за выпитое — нет, сейчас не тот момент. Зато все также изучающе смотрит, подскакивая и допивая эль. Джейкоб снова смеётся, когда она резко поднимает его и оборачивается с самой многообещающей из возможных сейчас улыбкой, пытаясь преодолеть четыре шага до кровати. Усаживаясь, он снова скалится и коряво салютует. Иви снова нависает над ним и когда она толкает брата в грудь, опрокидывая на протертую простынь, то под их весом скрипит уже койка. — А теперь, — резко шепчет она, поднося его замершие в воздухе руки к застежкам на пальто, — целуй меня также долго, будто прикладываешься к бутылке. Джейкоб расслабленно мычит, норовя похвастаться: — Могу лучше. Алкоголь даёт о себе знать и её губы так же неторопливо утягивают его в поцелуй. Отрываясь, она вздыхает ещё и от облегчения: ей так легко не от выпитого. От выпитого лишь замедляются движения и тяжелеет голова. А легко ей было, когда она уже нашла его, довольного и никуда не прячущегося, смеющимся у стойки. Будь Джейкоб трезвее, он бы и так целовал её и прижимал к себе, не думая ни о чём. Как же легко он решил скрывать, что его тоже терзало чувство вины и как легко бросился точно в омут с головой наперевес с этим «не думать о чувстве вины». И тут Иви наконец понимает, что временами ей стоит поучиться этому лёгкому «не думать». Потому что-то, что они получат в итоге, научить их отстаивать уже свои интересы. Ей давно пора признать, что есть на свете вещи, которые нужны лично ей. Она слишком долго мучилась от происходящего с ними, слишком часто она срывалась на нём, не в силах простить за то что он ей дорог, слишком долго мучились они вдвоём, не желая ничего признавать, слишком сильно устали чувствовать себя виноватыми… Но после того как она сидит здесь, успокоенно целуя его, а уже потом — после выпитого, ей легче, вопросы «А вправе ли я? А почему мне так легче? А почему вдруг случились мы?» заставляет легко возражать всем запретам. Отныне чувство вины всё незаметней покидает её. — Эй, — шепча, легонько жмёт руку сестре Джейкоб, — хорошая папина девочка засиделась на моей кровати. Рассветное солнце плотно льнёт к шторам в их комнату. Но не плотнее, чем льнёт уснувшая Иви, что закинула на него ногу и впечатывается подбородком в спину, вынуждая подложить под грудь руку, чтобы не сопеть прямо в пропахшую ими обоими простынку. У них есть ещё много времени, обычно его будит Иви, спохватываясь как на пожар, но сейчас она так размеренно дышит, что её упирающийся ему в поясницу и явно лоснящийся от пота живот доставляет в разы меньше неудобств, чем обвившаяся вокруг шеи рука. Но сейчас у него есть прекрасная возможность: чувствовать, смотреть. То, что удастся увидеть, осязать её почти всем телом, просто и бесхитростно любоваться тем, что получается увидеть. После его шёпота Иви быстро спохватывается, плюхаясь на свою кровать и почти вслепую, жмурясь от солнца, вертит в руках припрятанную под подушкой ночную рубашку. — Чего? — сонно бормочет она, с закрытыми глазами почесывая щёку и точно спохватившись, натягивая одеяло на себя. Джейкоб и сейчас хочет улыбаться, смотря на неё, хотя сейчас ничего нового: Иви быстро одевается и ложится поспать ещё парочку часов. — Ничего, — отмахивается со своей кровати Джейкоб, — спи давай, отец вроде нескоро приедет. — Что-то хорошая папина девочка не хочет от меня уходить, — издаёт довольный смешок Джейкоб, — Что же не так в моих письмах, а Иви? Почему не уходишь на свой поздний ужин? Конечно же, ему просто приятно слышать ответ и видеть, как сестрёнка не дала ему покоя, делая вид, что хочет съехидничать и быстро смаргивая это сияющее выражение в глазах. — Ты кое-что пропустил. А значит, я прочту это первой. Джейкоб подставляет ладони, чтобы поймать письмо и вместо него ловит её усмешку. Он тут же поднимается забрать конверт, азартно гадая что там и припоминая, как вечером не давала ему прочесть приглашение Иви, как спустя секунду приближала заветную карточку в тусклый свет лампы, отпихивая его плечом, и как довольно улыбалась, когда его руки наконец-таки остались у неё на талии, а не стремились выхватить заветную бумажку с гравировкой. И как ехидно шепнула, облокачиваясь на него, что он будет вместо нового книжного шкафчика, если продолжит так плохо себя вести, на что получила расстегнутые пуговицы и не менее ехидный ответ что от шкафчика она кричать не будет. А вот снимать объемный воротник, подставляя для засоса шею и спускать штаны приходится уже упираясь в жалобно скрипящий от повторения подобного столик. Все начинается с того что Иви чмокают в нос. Банально, как ни посмотри. Та не остается в долгу и вот уже Джейкоба целуют в угол рта, недовольно морщась. Иви умеет при желании не торопиться. Она наклоняется. Тянется вниз вертикалью гагатовый крест, в вырезе освобождается место. Прямо для его губ. Иви улыбается, также считая, что им там самое место. Джейкоб тянется к ней поближе… И после первой попытки засоса получает укоризненный тычок в нос. Вслед за ним попытку больно щёлкнуть. Джейкоб уворачивается и непонимающе задирает голову: — Разве не так? — Слишком явный след! — Стараюсь, сестрёнка, страюсь. — Так вам не лень потрудиться, — тихо смеется Иви, — Сэр репейная колючка. Джейкоб обиженно оставляет не засос, а обычный слюнявый поцелуй у неё на щеке: мол, вот это я нарочно. — Ооо! — насмешливо шепчет Иви, — Кажется, братик не умеет целоваться. Совсем не умеет. — Ну так проверь ещё раз. Когда ее целуют Иви на секунду не закрывает глаза. Насмешка в ее взгляде очень быстро сменяется на дрожащие от ласки ресницы. Джейкоб рад ехидно хмыкнуть: стоит замереть, расслабиться, утопая в том, как неумолимо хорошо от её держащих его лицо рук и настойчиво целующих губ и вот уже и не заметишь как хорошая папина девочка прокусила ему губу. И то как его резко укусили за шею — тоже. — Я всё равно потом узнаю, к кому нас пригласили. Иви коротко ухмыляется, облокачиваясь на софу. Хорошая папина девочка тоже умеет больно бить, оставлять засосы где ей нравится и стонать прямо на ухо. Уж Джейкобу ли это не знать.