Глава 5. Обвал
6 марта 2016 г., 19:23
Хозяин проводит в постели десять дней. Снадобья знахарки помогают его многочисленным ранам очиститься и закрыться, и только порез на лице продолжает выглядеть воспалённым. Достаточно справиться с заразой, и тело хозяина исцелится до конца. Но гордый дух хозяина был ранен куда глубже, а пока именно ему приходится управлять Ангбандом.
На пятый день он с трудом заставляет себя отойти от постели хозяина. Поток вестников со всех уголков Ангбанда кажется воистину нескончаемым. Хозяин находится на пути к выздоровлению, и он наконец-то позволяет себе закончить тягостное бдение.
С мрачной решимостью он принимается за рутинные дела. Война никогда не была дешевым занятием, и нынешняя ничем не отличалась от предыдущих. Часами он спорит с казначеями о том, как лучше распределять ресурсы, выделенные на ремонт крепости, и откуда взять требуемое немалое количество строительных материалов. Военачальники приносят неутешительные новости — целые легионы орков встретили свою смерть на сверкающих мечах нолдор — и это заставляет его вздохнуть.
Десятки планов по выведению новых пород орков потерпели крах. Чтобы возместить потери, нужно заботиться о сохранении чистоты крови сильнейших линий. Один из майар-советников предолагает вновь исказить эльфийскую плоть, как это сделал их хозяин в давно минувшие времена. Он задумывается: в чёрных болотах близ Тангородрима располагаются машины, которые могли помочь воплотить эту мысль. Отвратительная зловонная грязь рождала тайную магию в мышцах, густая отрава проникала в вены, не убивая, но перерождая. Кровь превращалась в студень, тело оборачивалось мессивом из камня и зубов, искажённым и чудовищно сильным.
Задумка казалась привлекательной, но в конце концов он отказался от неё. Процесс не вызывал у него никакой приязни. Он отлично представлял себе все тонкости, но вся магия и знания, необходимые для работы механизмов, могли исходить только от его хозяина. Если хозяин, исцелившись, решит дать этой идее ход, он во всем его поддержит. Но сам он не будет принимать такое решение. Текущее поголовье орков может быть увеличено, как и длительность жизни, но несмотря на то, что такой выход выглядит достаточно приемлемым, он вздыхает. На него навалились такие горы работы, что решение этого вопроса кажется раздражающей вишенкой на огромном пироге его тревог.
На самом деле, думает он, всё было бы куда проще, если бы эти утомительные нолдор просто смирились с поражением.
Он устало трет лицо руками, и в этот миг стоящий рядом валараукар делает шаг вперед, чтобы вручить ему отчет о состоянии армии. Он быстро проглядывает пергамент, и у него вновь вырывается вздох. Ему хочется стонать, когда он видит предполагаемое количество восстановительных работ и батальонов, которые требуют срочного перевооружения. Вновь предвидятся траты ресурсов; если произвести требуемое перевооружение в полном объеме, их запасы железа будут почти истощены.
В редкие перерывы между встречами он навещает кузницы, которые располагаются глубоко под крепостью. Когда он проходит мимо его собственного горна, он смотрит на него с тоской. Всё выглядит таким одиноким и пустым, думает он, глядя на холодные и покинутые инструменты. Приходится подавлять почти детское желание прикоснуться к ним. Он заставляет себя отойти к орку-взрывателю, затем приказывает собрать мастеров в верхних покоях, чтобы объяснить им свои замыслы.
Перед неожиданной атакой нолдор он работал над усовершенствованием брони для солдат. Шипы на наплечниках можно сделать более острыми, балансировку секир варалаукар можно усовершенствовать, выковав лезвия на полдюйма шире, и сейчас он с удовольствием рассказывает это, наслаждаясь вниманием и сосредоточенностью на лицах мастеров. Но самой важдой задачей — он подчеркивает это — является перевооружение всего войска, и он приказывает им работать дни и ночи, не жалеть запасов магмы и использовать давление недр при изготовлении оружия.
Затем он сопровождает Готмога, который собирается лично оценить ущерб, причинённый крепости. Он раздражённо запускает руку в неопрятные, растрёпанные волосы, когда балрог указывает ему на крупную выбоину в каменной стене — результат работы нолдорских катапульт. От прикосновения Готмога из кладки выпадает еще несколько камешков, но при ближайшем рассмотрении выбоина оказывается не очень опасной, и это приносит ему едва заметное облегчение.
Когда он шагает по Анфауглит, на мертвой земле под его ногами змеятся шрамы. Война оставила свой след и на некогда пустынной равнине. По пути постоянно встречаются то кучи деревянных обломков и щепок, некогда бывших требушетом, то кратеры, оставшиеся после атаки катапульт. Вокруг камней, на которых лежали мёртвые, — пятна, смесь черной орочьей крови и алой эльфийской, а безжизненные тела теперь — не более, чем пища для ненасытного подземного пламени Ангбанда.
Ветер швыряет пряди волос прямо ему в лицо, когда он рассматривает крепость, стоя рядом с Готмогом. Он морщится, подмечая еще одну разрушенную башню, которая относилась к центральной части крепости. Зубчатые стены вокруг башни также лежат в руинах.
— Ты был там? — медленно произносит Готмог. Его взгляд лениво скользит по далёким скалам.
— Да, — раздражённо отвечает он, машинально запахивая плащ и скрещивая руки на груди. От синяков, когда-то покрывавших всю его грудную клетку, почти ничего не осталось, но рёбра слегка ноют от прикосновения через ткань.
Балрог одобрительно гудит. Звук, вырывающийся из его огненной глотки, напоминает треск камней.
— И как?
— Я выбрался, — цедит он. И он всё еще помнит тот леденящий момент, когда трещина поползла по камню над его головой, как один из командиров дернул его за руку буквально за секунду до того, как потолок рухнул. — И благодарить тебя за это не собираюсь. Где ты был? .. Разве ты не должен был был уничтожить катапульты до того, как стена свалится мне на голову?
— О, Майрон, — хмурится балрог, но в его голосе звучат несомненно дружеские нотки. — Я затронул больное место?
Он хмурится в ответ, его взгляд всё еще устремлён на руины, но вопреки всей своей обидчивости втайне он рад беззлобным насмешкам Готмога. Слишком много прошло времени, и слишком мало ему удавалось видеть старого друга.
— Да, для меня это была не самая удачная битва, — говорит балрог без тени сожаления. — Некоторые скользкие соратники Верховного Короля загнали нас в ловушку и сильно потрепали, прежде чем нам удалось вырваться. И, боюсь, к тому времени катапульты уже успели сделать своё дело. Но это не важно, верно? Шрамы уже нанесены, а носить их на себе — не так плохо.
Готмог добродушно хлопает его по спине с такой силой, что он едва не сгибается пополам. Он улыбается в ответ, не обращая внимания на боль, пульсирующую в ребрах, и они вместе бредут обратно к крепости, наслаждаясь столь редкими минутами общения.
Наконец ему приходится занятся делом, которое он ненавидит больше всего. Он откладывал его несколько дней, успокаивая орков, которые к нему приходили, до тех пор, пока это было возможно, и вот теперь он собирается сделать это. Он подавляет свою неприязнь, чтобы выполнить приказ своего хозяина.
Он принимает их в большом зале. Он сидит на массивном деревянном стуле, его пальцы нетерпеливо барабанят по почерневшим подлокотникам, когда они предстают его взору. Он велит поторапливаться, и орки-надсмотрщики подталкивают их его сторону и заставляют выстроиться в ряд. Это прибыли новые пленники, — или, вернее, гости, как любит их называть хозяин, — призванные украшать собою крепость. Их руки скованы, их ошейники соединены общей цепью, сами они представляют собой жалкое зрелище, и он смотрит на них с презрением.
На их изорванных одеждах можно различить множество различных символов, некогда несущих в себе силу и веру, а теперь сливающихся в единообразие отчаяния, подчёркнутого тусклыми отблесками грязных волос, а также лицами и руками, обезображенными рубцами и ожогами. Некоторые пленники смотрят прямо на него, некоторые — те, кто уже познакомился с подземельями, — безучастно созерцают пляшушие на стенах тени.
Он неторопливо идёт мимо них, рассматривая, словно выставленный на продажу скот. С некоторым мстительным удовольствием он наблюдает за тем, как они отшатываются от него и избегают встречаться с ним взглядом, и он концентрируется на этот ощущении, словно на щите. Лучше уж жестокость, чем неподобающее двуличие, думает он, продолжая шагать вдоль линии. Они сжимаются от его прикосновений, когда он хватает их за волосы или подбородки, проверяя состояние зубов или изучая очередное выжженное клеймо на коже.
— Убери от меня руки, предатель! — выплёвывает кто-то, и он едва не подпрыгивает — не только от удивления, но и оттого, что шипящий голос прозвучал странно. Он с любопытством смотрит на заговорившего с ним эльфа и с трудом удерживается от смеха.
— Что ж, — тянет он, — воистину вы, нолдор, отчаянное племя. Не думал я, что война — женское занятие. И с каких это пор nissi стали жертвами губительной заносчивости neri?
Эльфийка не отвечает. Дрожь проходит по ее потемневшему лицу, и она сплёвывает ему под ноги сгусток крови. Надсмотрщики мновенно подаются вперёд с хлыстами наготове, но останавливает их.
— Нет, — говорит он. — Оставьте её. Скоро она узнает, во что ей обойдется такое поведение, и, быть может, она будет мне благодарна за снисходительность.
Стражи ухмыляются. Больше никто из пленников не привлекает его внимания, и эльфов начинают уводить прочь с его глаз, к подземельям, где их ожидает тяжелейший труд. Когда их тянут за цепи, на их лицах проступает непонимание и шок, даже дерзкая эльфийка выглядит напуганной, и тут один из пленников находит в себе силы для борьбы. Он резко дёргает цепи и разворачивается, чтобы посмотреть на него:
— Предатель, — оглушительно кричит он, — подлый, отвратительный, проклятый предатель! ..
Он наблюдает за эльфом состранным весельем, ожидая новой порции ругани. Но прежде, чем это случается, бронированный кулак врезается в живот пленника — дважды. Затем следует удар по лицу, отчего на мраморный пол летят брызги крови и выбитые зубы.
Под его бесстрастным взором пленников выводят, и наконец он остается наедине со своими мыслями. Слова эльфа заставили его задуматься, потому что они звучали очень похоже на то, что он слышал когда-то давно в чертогах. Забавно, думает он, как были сказаны эти слова впервые, и какой смысл они имели сейчас. Что ж, он давно принял свои поступки, он хорошо помнит, с какой злобой квенди отзывались о нем раньше, но теперь, спустя много веков, они уже не задевают его.
Однако он чувствовал легкое беспокойство. Если бы исход сражения оказался другим, если бы крепость пала, он легко мог бы оказаться на месте пленных эльфов. После всего, что он сделал, чтобы помогать планам его хозяина осуществиться, он сомневался, что кто-либо стал бы проявить к нему милосердие.
С этими тревожными мыслями он усаживается обратно на стул. Он закидывает ногу на ногу, устраиваясь поудобнее, и в этот миг на ум приходят воспоминания, которые он старатель, но игнорировал все эти годы. Да, от этого трудно получить удовольствие, думает он. Если когда-нибудь ему придётся нести ответственность за свои поступки, если он окажется на месте того нолдо или его соплеменников, вряд ли ему удастся выжить.
* * *
Все эти годы назад они предприняли долгую прогулку к подземельям. Его хозяин шёл впереди, облачённый в чёрное одеяние, украшенное сверкающим золотом, и эти огромные драгоценные камни пылали в короне над его лбом. Он шел за хозяином, его шаги были бесшумны, и в рабочей одежде он совершенно сливался с тенями. Хозяин призвал его, когда он работал в кузнице. Он поднял глаза от ожерелья с самоцветами, которое нужно было отполировать, и увидел стоящего перед ним хозяина. Тот не выглядел недовольным. Напротив — высоко оценил ожерелье, которое еще нуждалось в доработке. Но всё равно он почувствовал беспокойство и легкий страх, который усиливался, когда он следовал за хозяином на нижние уровни подземелья. У массивной дубовой двери хозяин резко останавливается, так что он, увлекшись своими мыслями, едва не врезается в его спину. Он смотрит на хозяина вопросительно, тот оборачивается с лукавством, мерцающим в золотистых глазах, на губах играет издевательская усмешка. Он дрожит от любопытства и тревоги, но тот молчит. Вслед за хозяином он шагает к двери. Ржавая дверная рама оказывается шершавой наощупь, когда он прикасается к ней ладонью, — странно, несколько часов назад он этого не замечал. На его пальцах остаются красноватые чешуйки. Он бывал здесь не так часто, хотя он, разумеется, не мог быть совсем незнакомым с камерами пыток, которые так нравились хозяину. Большинство его обязанностей имели отношение к крепости, и он был не в восторге от игрищ, которые устраивали хранители подземелий, чтобы скоротать часы. Но порой он получал приказы, касающиеся очередного пленника, он позволял хозяину вести себя вниз, и эти ночи всегда оказывались… запоминающимися. В камере было темно и мрачно. Во рту появился острый металлический привкус крови, и он провел языком по зубам, смакуя это ощущение — отвращение и удовольствие. Тихо позвякивали цепи, которые свисали с потолков, словно железные маятници. В углу камеры в тенях скрывалась печь, видно было лишь красное мерцание нагреваемых металлических прутьев. В центре камеры стояла скамья, высокая, широкая и омерзительная, и поверхность ее была покрыта тёмными пятнами. Он подошёл к ней и рассеянно провел по ней рукой, и его серебряные глаза прищурились и заблестели. Хозяин не прикасался к нему и не произносил ни слова, и ему оставалось только пройти к другой скамье, расположенной в нише в дальней стене, и сесть там, наблюдая за дверью с голодом и жадностью волка, ожидающего, что его жертва оступится. Все эти приготовления были сделаны не для него, и он позволил себе крошечный вздох облегчения. Что ж, если нужно ждать, он будет ждать. И пусть хозяин хранит молчание, думал он, рано или поздно он сам всё увидит. И правда: прошло не более минуты минуты, прежде чем дверь распахнулась. Он с готовностью поднялся. Из коридора появился орк, тащивший за собой на короткой цепи измождённого эльфа. Когда орк резко дёрнул цепь, пленник, чьи руки были скованы за спиной, не удержал равновесие и упал на колени. В этот миг волосы упали ему на лицо, и ошибиться было невозможно. Эту медную копну волос он бы узнал везде. Он удивлённо фыркнул и вопросительно взглянул на хозяина. Прошли годы с тех пор, как сын Феанаро впервые украсил собой их чертоги. Тогда это казалось забавным, но это было так давно. Он был уверен, что хозяин давно избавился от этого эльфа, как и от многих прочих безымянных рабов, истерзанных до полусмерти и сгнивших в забвении в ангбандских подземельях. Хозяин обернулся и злорадно улыбнулся в ответ на его недоумённый взгляд. Его хозяин кивнул орку, и тот прицепил кандалы, сковывающие руки эльфа, к одной из цепей, свисавших с потолка, а затем с помощью рычага подвесил его. Окровавленные ступни пленника едва касались пола, еще одна цепь осталась унизительно свисать с его ошейника. Эльф переносил всё это со страным равнодушием, тупо глядя в пол. Когда за ушедшим орком захлопнулась дверь, он даже не шелохнулся. Минуты тянулись, в камере царила тишина, которую он не смел нарушать — сладкое право на это принадлежало хозяину, а он продолжал ждать, пренебрежительно глядя на эльфа. И наконец его терпение было вознаграждено: хозяин с едва заметной шагнул скользнул к пленнику, протянул руку к его огненным волосам и намотал прядь на палец . — Итак, — мягко произнес хозяин. — Что у нас здесь? Ещё один маленький эльфлинг заблудился далеко от дома? О, — хозяин вздохнул и замолчал. Повисла короткая, дразнящая пауза. И когда хозяин вновь договорил, в его голосе звучало такое злорадство, что его пробрала дрожь: — Но это не про тебя, не так ли? Ты не просто какой-то эльфлинг. Уже много лет прошло с тех пор, как ты стал называть мою крепость своим домом. Эльф продолжал молча глядеть в пол. — В чём дело, Майтимо? Кошки отгрызли твой язык? Это было чем-то большим, нежели простая ирония. Тевильдо, самопровозглашённый князь великих кошек хозяина, за годы службы приобрёл страсть к сочному мясу. Время от времени он заглядывал к рабам, трудящимся на кухне, чтобы поживиться некоторыми частями их тел, не являющимися крайне необходимыми для жизни. Эльф стиснул зубы с почти впечатляющим вызовом, но не стал опускаться до того, чтобы ответить. — Манеры, — оборонил хозяин, и его глаза сверкнули от ликования. Он двинулся к эльфу, и угроза чувствовалась в каждом его шаге. Секунды тянулись невыносимо медленно, как вдруг хозяин резким движеним сорвал с эльфа остатки его рваной рубахи и отбросил в сторону. Тот содрогнулся и машинально задёргался в своих цепях; он продолжал хранить молчание, но когда хозяин стал скользнул к нему за спину, у него заметно стучали зубы. — Ну же, Майтимо, не нужно стыдиться. Наблюдая со стороны, он не мог не сдержать улыбку: отчаянная решимость эльфа заслуживала восхищения. Эльф казался бесстрастным, но он почти слышал, как грохочет сердце в покрытой синяками груди. Хотелось бы посмотреть, как долго тот сможет продержаться. Его хозяин умел быть… внушительным. — Ты меня так удивляешь, эльфлинг. Дерзкий Феанаро — твой отец, и всё же ты пришёл ко мне в качестве гостя. Как же я могу отказать в радушии такому… храбрецу, несмотря на ту глупую клятву вечной вражды? Голос хозяина был низким, вкрадчивым, и когда он говорил, его ногти двигались по животу эльфа, оставляя на коже белые полосы. — Однако ты, кажется, совсем не рад моему гостеприимству, верно, Майтимо? Может быть, ты мог бы улучшить свое положение. Ничего сложного, всего лишь небольшой обмен сведениями. Ты же находишься среди друзей, правда? Попробуем? Что стало с твоим отцом? Зачем ты следовал за мной из самого Амана? Что замышляют твои братья и другие родичи? Феанаро погиб, думал он, погиб в пламени его собственного гнева. Нолдор покинули землю валар из-за безрассудного желания вернуть несколько драгоценных камней. И несмотря на то, что эти камни действительно красиво смотрелись на короне хозяина, они не казались ему достаточно веским поводом для насилия. Ответы на первые два вопроса хозяина были до боли очевидны, третий же вопрос пока оставался неразрешённым, хотя у него были разумные догадки. Вероятно, нолдор будут продолжать эту безнадёжную войну до тех пор, пока не приведут себя к полному уничтожению. Достаточно утомительно, думал он, и можно было бы спросить более любопытные вещи. Но его хозяин явно наслаждался этой игрой. С каждым вопросом его ногти всё глубже впивались в бока эльфа, так что тот вздрагивал от боли. Тут хозяин улыбнулся ему, посмотрел на него с таким пониманием, что ему пришлось закусить щеку, чтобы не ухмыльнуться в ответ. Хозяин повернулся обратно к эльфу и вкрадчиво произнёс: — Ты не очень разговорчив, дорогой Майтимо. Но, возможно, в этом есть и моя вина. Возможно, я задаю не те вопросы. Или допрашиваю не того. Майрон, забери из клетки его двоюродного брата. Того, у которого прекрасные глаза и тёмные волосы. — Голос хозяина сочился ядом. — Финно, не так ли? Кажется, он сказал именно это, хотя ему было так трудно говорить. Его язык был занят… не тем… В груди вспыхнуло какое-то тёмное чувство. Чтобы поддержать эту ложь, он поднялся и двинулся в сторону выхода. Он почти дошел до двери, когда эльф закричал: — Нет! .. Он развернулся на каблуках, его улыбка стала шире, когда он увидел панику в глазах пленного эльфа, когда он услышал, как участилось дыхание, срывающееся с его губ. — Н-нет! — выплюнул эльф. — Ты… ты лжёшь! Он не может быть здесь. Его голос явственно дрожал. В его хриплом голосе было слишком много эмоций, и это было именно тем признанием, которого они ждали. Итак, судя по всему, слухи оказались правдивыми. Он подавил смешок, а хозяин шагнул ближе к эльфу, который теперь был бледным, как полотно. — Ты думал, мы не знали? Ты думал, мы не видели, чем вы занимались? Даже в Амане вина была написана на ваших лицах. Два юных принца тискают друг друга в темноте — какой позор… Эльф вспыхнул, его шея покраснела. Он вздрогнул, когда палец хозяина погладил его скулу в пародии на любовные ласки. Руки хозяина медленно скользили по телу эльфа, прикасаясь дразняще мало. Его пальцы проследили ключицы, спустились к груди, затем хозяин наклонился к нему совсем близко, словно собираясь поцеловать. — Тебе нравились его прикосновения? — голос был обманчиво-невинным, но воздух в комнате едва не звенел от силы, которую использовал хозяин. — Он шептал тебе на ухо, когда его руки трогали тебя? Руки хозяина задели соски эльфа, розовые и затвердевшие. Пленник хрипло выдохнул — то ли от боли, то ли от какого-то другого чувства — так резко, что этот звук разнёсся по всей комнате. — Он дрожал, когда ты целовал его? Он стонал, когда ты прикасался к нему, когда ты брал его? Эльф покраснел еще больше, его щёки залил густой румянец. Пальцы хозяина спустились к низу его живота и стали поглаживать выступающие тазовые косточки. Эльф дернулся, безуспешно пытаясь выбраться из пут, но прикосновения хозяина явно оказывали требуемое воздействие. — Или… он тебя? Пальцы хозяина неумолимо приближались к паху эльфа. Они выводили узоры на бледной коже, поглаживали напряжённые мышцы живота. Стон стыда и возбуждения разнёсся по камере пыток, и он был почти рад слышать его. Он ухмыльнулся, и то ли тому была виной сила, которую использовал хозяин, то ли разворачивающееся перед ним зрелище, — как бы то ни было, он сам почувствовал беспокойство. Он ощутил знакомый жар. Он слегка переменил позу, чтобы скрыть возбуждение, но хозяин заметил это движение, и когда он ненадолго обернулся, его золотистые глаза смеялись. Хозяин поманил его. Когда он подошёл, хозяин приказал ему прикоснуться к эльфу. Он начал исполнять этот приказ с энтузиазмом, удивившем даже его самого. Его ногти прочертили линии на внутренней поверхности бедра эльфа, где была только тонкая изношенная ткань, и когда эльф застонал, откинув голову, он улыбнулся. — Нет, — простонал эльф, не в силах противостоять воле хозяина: его бедра сами подавались навстречу прикосновениям. — Н-нет, прошу… Прошу, не надо… Невзирая на эти слова он продолжал, чувствуя, как волной текут сквозь пальцы отголоски мучений эльфа. Минуты тянулись, эльф корчился под его пальцами и бормотал что-то бессвязное, власть хозяина наполняли его, лишая воли. Бёдра эльфа содрогались напротив его ладони, и когда он вопросительно посмотрел на хозяина, его серебристые глаза были полны вожделения. В воздухе повисла невысказанная просьба, она мерцала в его взгляде, и хозяин снисходительно улыбнулся, он кивнул, и его затопило тёмное, безрассудное ликование. С молниеносной быстротой он прикоснулся к цепи, на которой висел эльф, и прорычал слово силы. Цвенья лопнули, и эльф рухнул на пол. Текучим движением, которое он отрабатывал месяцами, он оказался рядом с эльфом и ударил его ногой под рёбра. Эльф задохнулся от боли и стал хватать ртом воздух, и он вздёрнул его на ноги и толкнул к скамье. И прежде чем эльф смог только подумать о борьбе, он связал его руки верёвкой, которую так предусмотрительно приготовил хозяин. Грудь, живот и лицо эльфа врезались в щербатую деревянную поверхность скамьи, которая заглушила его крики. Он быстро и жестоко раздвинул ноги эльфа, не обращая внимания на слабые попытки сопротивляться. Одна его рука безжалостно надавила между лопаток эльфа, вторая сорвала его изношенные штаны, оставив его притягательно обнажённым, и с издевательским восторгом он увидел, как напряглись его мышцы спины и ягодиц, сопротивляясь насилию, которое обязательно должно было случиться. Одной рукой придерживая эльфа, он стянул с себя рубаху и штаны, и его тело казалось сияющим в свете факелов, когда он погладил свою напряжённую, тяжелую плоть. Эльф под ним забился, из его горла вырывалось хриплые жалобные стоны. — Н-нет, прошу, прошу… — Тогда ответь на вопросы, — неожиданно прорычал хозяин, одним движением обогнув скамью и оказавшись рядом с эльфом. — Я у-уже, — прохрипел эльф, опять содрогаясь когда хозяин вылил на него маслянистую жидкость. — С-сказал вам р-раньше. Я… я б-больше н-ничего не знаю. — Этого недостаточно, эльфлинг. — Нет! Нет, пожалуйста, пожалуйста… я… я н-не… о-о-о! .. Бессвязная речь эльфа превратилась в стон, когда он грубо ввел в него два пальца. Его рыдания эхом разнеслись по камере. Он извивался и дрожал, когда он убрал пальцы, затем протолкнул их вновь — уже чуть глубже; все протесты эльфа оборвал сильный шлепок по ягодицам. Он усмехнулся, когда эльф попытался сжаться вокруг него. Узко, узко, но не так, как он мог ожидать. И он знал, что это было похотью, он знал, что это было унизительно даже для него замого, но он не мог сдержать глумливый смешок: — Надо же, Майтимо. Кажется, солдаты уже нашли хорошее применение даже таким отбросам, как ты. Я уверен, ты сам умолял их. Уверен, ты стоял перед ними на коленях, и твой член истекал, как маленькая шлюха, и ты сам умолял их… Эльф всхлипнул под ним. Его головка прикоснулась ко входу, и он пропел в ухо эльфа: — Лежи здесь, Майтимо, и мечтай о том, как ты ублажаешь своих хозяив. Лежи, шлюха, и думай о Финно. Он выпрямился, обхватил бёдра эльфа и вошёл в него стремительным жестоким движением. Его стон облегчения и вопль эльфа слились в один бессловесный крик, и хозяин, стоящий рядом с ними обоими, ухмыльнулся. Он быстро нашёл нужный ритм и начал вколачиваться в эльфа, с каждым движением всё сильнее придавливая его к жесткой поверхности скамьи. Стоны эльфа звенели в его ушах, заставляя пламя внутри него разгораться всё сильнее, и он двигался на волнах слепой похоти. Рукой он задел несколько свежих красных отметин от кнута на спине эльфа, тот сжался от боли, принося ему дурманящее, головокружительное удовольствие. Он продолжал двигаться, а хозяин шагнул чуть ближе. Обожженные пальцы скользнули сквозь волосы эльфа и резко дёрнули, заставляя поднять голову. Вторая рука поддела ошейник, заставляя смотреть вверх, невзирая на то, что каждый новый толчок заставлял скамью шататься. Хозяин заговорил, он казался очень далёким, а слова его были тягучими и сладкими, словно мёд. — Наслаждайся, Майтимо, потому что потом всё будет не таким приятным. Ты и сам знаешь, не так ли? Смерть не бывает милосердна к предателям, и даже в вечности ты не сможешь избежать того, что ты заслуживаешь. Я возьму твоего любовника. Я возьму твоего драгоценного Финно, и я заставлю его выпотрошить тебя. И когда он сделает это, я заставлю его зашить тебя обратно. Я заставлю его поцеловать тебя, и ему будет очень больно. И этому не будет конца. Никакой быстрой смерти, никакого милосердного посмертия, и всё это — из-за тебя. Тем не менее, ты по-прежнему еще можешь выторговать его свободу. Подарить ему лучшую участь. Всего лишь ответь на вопрос: где твои братья, и каковы их планы? Вдруг эльф обмяк под ним, но он продолжал двигаться, и с каждым толчком в его тело поступал импульс чистого, животного наслаждения. Эльф всхлипнул, хозяин что-то еще — он не расслышал — и эльф съежился, из его горла вырвался хрип. — Я н-не знаю, — прорыдал он. — Я не знаю. Я уже с-сказал… сказал вам всё, я… Наконец он кончил. Стиснув бедра эльфа, он излился глубоко в него. Он выдохнул, когда его тело затопили волны чистого наслаждения, на лице сам собой возник дикий оскал, а эльф под ним всхлипывал, заливая слезами скамью. Он вышел из эльфа, и когда он потянулся за своей одеждой, он всё еще дрожал от эйфории. Но это быстро прошло, и когда он вернулся на свою скамейку в нише стены и начал очищать кончики волос, он почти полностью владел собой. Хозяин посмотрел на эльфа сверху вниз: тот беспомощно хватал ртом воздух, не в силах справиться с рыданиями. Что ж, в конце концов, думал он, окончательно избавившись от туманного блаженства, в конце концов, было сложно сделать что-то большее. Жалкий эльф был так раздавлен, что был уже не в состоянии лгать. Тем не менее хозяин криво улыбнулся и, схватив эльфа за волосы, ударил его по лицу. С губ пленника брызнула кровь. Хозяин брезгливо отбросил эльфа, отчего тот опять неловко ударился об скамью. — Убери эту падаль с моих глаз, — прорычал хозяин, направляясь к выходу из камеры. — Забери его и оставь где-нибудь, чтобы я больше никогда не видел его жалкое лицо. В его голове промелькнула картина — результат золотистой вспышки силы хозяина. Теперь он чувствовал крепость воли хозяина и познал судьбу, уготованную эльфу. Он торопливо схватил эльфа и поставил его на ноги; от близости с узником он почувствовал странную неловкость. Эльф попятился, его распахнутые глаза были полны страха, и это зрелище вызвало в нем колоссальное отвращение. Эльф был жалким в своей наготе и истощённости, его грудь покрывали ссадины и синяки, по бедрам стекали светлые струйки семени, но кроме отвращения он вызывал смущение, и это было куда хуже. Он поспешно сконцентрировался на отвращении. Это было проще, это было безопаснее, и, кажется, это должно было подавить странные ростки смущения. Он схватил цепь, свисающую с ошейника, и потянул пленника к двери. Тот изо всех сил пытался сохранить равновесие, едва переставляя ноги. Покинув подземелья, они стали подниматься на верхние этажи крепости. Эльф семенил за ним, словно побитая собака. Но несмотря на то, что он старался спешить, у него никак не получалось заставить эльфа идти быстрее. Озадаченный, он внимательнее взглянул вниз, на ноги эльфа, и когда тот остановился, он понял, что служило причиной его проблем. По внутренней стороне бедра эльфа тянулась покрытая треснувшей коркой рана, и при каждом шаге ее края раскрывались, обнажая плоть, а выше, в глубине, виднелся толстый слой белой рубцовой ткани. Судя по всему, травма была нанесена не единожды, и последний раз вряд ли был легче, чем все предшевствующие. Он ощутил легкое раскаяние; ему не приходило в голову, что орки в подземельях занимались чем-то помимо их спортивных игрищ. Однако, хоть он и замедлил шаг, его решимость довести дело до конца не ослабла. Когда они шли по широким коридорам крепости, эльф, казалось, стремился спрятаться за ним; он съеживался от насмешек и свиста, которым его проводали воины и слуги. Затем они вышли наверх, к горным тропам. Он вёл эльфа по узким полуразрушенным лестницам, поддерживая его за ошейник на особенно крутых поворотах, и, наконец, они преодолели эти ненадёжные тропы, покрывающие Тангородрим, где рисковали ходить только самые отважные прислужники хозяина. Ледяной ветер дул им в лицо, пробирался под его тунику, и он не хотел даже думать о том, каково сейчас было эльфу. Когда они двигались вблизи очередного крутого обрыва, не раз он думал о том, что эльф может попытаться сброситься вниз. Это было бы нетрудно; на самом деле, если бы тот решился, он не смог бы этому восприпятствовать. Учитывая, какую судьбу хозяин предопределил этому эльфу, вряд ли имело значение, каким будет конец. Но окоченевший эльф продолжал следовать за ним, и наконец они пришли в нужное место — маленький выступ. Он оподтолкнул эльфа, стараясь соблюдать осторожность: камешки так и хрустели под его сапогами, и если бы он оступился, болезненная смерть на скалах была бы неминуема. Эльф, видимо, совсем оцепенел от холода. Его глаза казались стеклянными, разбитые губы посинели, и он стоял совершенно безучастно, когда с него снимали наручники и ошейник. И только когда он толкнул эльфа к усеянной острыми выступами каменной стене, тот вскрикнул от боли. Выступы вспороли его спину, выступившая кровь исходила паром. Эльф попытался освободить руку, но железо только сильнее вгрызалось в его плоть. Он шагнул назад, оглядывая сына Феанаро в ловушке его хозяина, и тут вновь налетел сильный ветер. Эльф пошатнулся и потерял равновесие. Он рухнул на колени, по его щекам заструились свежие слёзы. — П-пожалуйста… Шепот эльфа резал его слух. Но теперь было слишком поздно, и несмотря на то, что его губы невольно дрогнули от сожаления, он уже не мог ничего сделать. То был не злой умысел, а его долг. Только долг имел значение, и потому все последние часы он старался оставаться бесстрастным к этому пленнику. И потому он ответил ему с мягкостью и даже, пожалуй, с некоторой добротой: — Нет. И он развернулся и ушел, оставив эльфа тихо и безнадёжно плакать. Он шел не тем путём, которым пользовался, чтобы привести сюда пленника. Спустившись, он взошёл на другой пик, и оттуда с расстояния в несколько сотен метров было видно эльфа. Зрение затуманивалось — и не только из-за ветра. С трудом справившись с собой, он поднял руку и произнёс слово силы. Он успел сделать несколько шагов, когда раздался грохот. Подступ к месту, на котором остался пленник, разрушился. А через мгновение раздался крик: теперь рухнул и сам уступ, а эльф остался висеть на руке, прикованной к скале, — всё, как задумывал его хозяин. Но это зрелище не принесло ему никакой радости. Когда он возвращался в крепость, он был мрачен, и мысли его были странными и непривычными. Как быстро его хозяин избавился от этого эльфа. Как быстро он может избавиться и от него, если он перестанет доставлять ему удовольствие. С какой жадностью хозяин будет наблюдать за его мучениями, а потом заскучает и выбросит. Он думал об этом, хотя не мог найти ни единой причины этим тяжелым мыслям.***
Гортанный возглас орка вырывает его из воспоминаний. Он часто моргает и обнаруживает себя сидящим на стуле. Пугающие тени клубятся в углах зала. Давно уже наступила ночь. В висках начинает пульсировать боль, и он слушает орка вполуха, не особенно интересуясь его донесениями. Но в конце доклада орк гнусавит: — Мой господин, наш Хозяин очнулся меньше часа назад. Он желает видеть вас как можно скорее. Его сердце пропускает удар. Кивком он отпускает орка и следует за ним к выходу. Но, приблизившись к массивным дверям, он замедляет шаг и оборачивается. Трон его хозяина пустует, металлические шпили, венчающие его спинку, кажутся ледяными и острыми даже на вид, а его собственный деревянный стул, стоящий у подножья, кажется совсем хрупким и ненадежным по сравнению с этой внушительной горой железа. Мгновение он смотрит на него, и его желудок сжимается от плохого предчувствия. Но он заставляет себя дойти до дверей и выйти в коридор — хозяин ожидает его. Он идёт к нему, сердце его наполняется радостью, однако радость эта отнюдь не безоговорочна.
