Глава 4. Верность
6 марта 2016 г., 01:56
Он идёт по коридору, эхо его торопливой поступи отражается от полированных черных стен. При каждом шаге в грудной клетке вспыхивает боль, дают о себе знать многочисленные синяки, но он упрямо делает вид, что не замечает их. Он прижимает руку к груди — он надеется, что постоянное давление на рёбра поможет облегчить боль.
Он надавливает сильнее. Под тонкой хлопковой тканью его пальцы нащупывают рану: опухшая, воспалённая плоть. Он сжимает зубы, но продолжает идти. Его собственное удобство уже не имеет никакого значения.
Нолдор усилили осаду катапультами, и знание едва не досталось ему слишком дорогой ценой: если бы его не отвлекли, если бы командир орков не вцепился в него, заставляя шагнуть в сторону — подальше от летящего в него обломка скалы — если бы он не защитил его, всё было бы потеряно.
Собрав последние силы, он взрывом уничтожил завал, преграждавший путь, и отнес своего бессознательного спасителя в укрытие, где таились орки из резервного отряда. Затем он занялся ангбандскими боевыми машинами. На крепостной стене была линия требушетов и катапульт. Некоторые нуждались в ремонте, кое-что было разрушено, но большая часть орудий была исправна, так что вскоре войска Нолдор были оброшены назад безжалостным градом камней.
Он сделал то, что велел его хозяин, и он сделал это хорошо. Они побеждали, исход сражения был очевиден, и хотя военная мощь врага возросла, Ангбанд выстоял и восторжествовал.
И всё же…
Он отдыхал, развалившись в ванне, когда до него дошли вести. Из его комнат можно было попасть к минеральным источникам, которые были тёплыми из-за близости вулкана. Он лежал в этих успокаивающих мутноватых водах, осторожно прикасаясь к раненым рёбрам и вымывая из волос грязь и сажу, и мысленно готовился к череде утомительных разговоров с хозяином и полководцами. Он размышлял о количестве бумажной работы, которую от него потребуют, а затем раздался неизбежный стук в дверь.
Он вылезает из воды несколько быстрее, чем следует, и рёбра вновь ноют от боли. Мокрые волосы налипают на лицо и шею; он почти не глядя натягивает рубашку и штаны и отправляется к хозяину. Его не волнует, насколько нелепое зрелище он из себя представляет: наместник Ангбанда, который босиком идёт по верхним уровням. Его преследуют удивлённые взгляды, но он не обращает на них никакого внимания.
Это странное поведение вскоре забудется. Если он чему-то и был благодарен за прошедшие века, так только, пожалуй, незлопамятности обитателей Ангбанда. Болезненные и унизительные наказания порой перепадали и главнокомандующим, и простым воинам, но после того, как их исполняли, о них больше никто не вспоминал. Чувство справедливости у орков было таким же непостоянным, как и у их хозяина. Все возражения приравнивались к государственной измене, прегрешения немедленно наказывались, но больше к этому вопросу не возвращались.
Он приближается к комнатам хозяина, и в его животе сжимается паника. Тяжелые железные двери раскрываются — петли пронзительно скрипят — и он останавливается на пороге.
Он видит, что хозяин лежит, распластавшись, на постели — неподвижный, бесчувственный, полуприкрытый черными шелковыми покрывалами, волосы разметались по подушкам, — и всё внутри скручивается от тяжелого беспокойства.
Майа-целитель склоняется над хозяином, закрывая обзор. Но он видит, что его руки двигаются, порхают над туловищем, пальцы пробегают по коже. Раскосые, как у кошки, глаза майа наполняются беспокойством, он наклоняется, присматриваясь к чему-то на груди хозяина. С другой стороны постели орочья знахарка измельчает в ступке остро пахнущие травы, её губы угрюмо сжаты.
На мгновение майа и знахарка поднимают на него взгляды. Они быстро кивают ему, затем возвращаются к своим занятиям. Его горло сжимается, ноги едва подчиняются ему, и он с трудом делает несколько шагов к майа. Хозяин лежит перед ним, неподвижный и беззащитный, зрелище, открывшееся ему, заставляет его холодеть от ужаса.
Живот хозяина пересекают рваные раны. Еще одна тянется по правой стороне груди, ее влажно поблескивающие края разошлись, обнажая мышцы. К счастью, хозяин без сознания — он ничего не чувствует, хотя он и не знает, отчего — из-за травм или какого-нибудь успокаивающего снадобья. У него не хватает духу спросить. Тем временем майа вдевает нить в иглу. Он смыкает края раны, накладывает аккуратные стежки.
Затем майа зашивает рану, пересекающую живот хозяина. Он соединяет расползающиеся края с такой точностью, что даже через свое оцепенение он чувствует невольное восхищение. Затем он смотрит в лицо хозяина: его пересекают глубокие кровавые борозды, оставленные когтями гигантского орла. Майа промывает их коричневатой жидкостью из стеклянного пузырька. Он с тревогой смотрит, как хозяин вздрагивает, как на его лбу выступают лихорадочно блестящие капли пота.
— Мой повелитель, — голос знахарки раздается у него под локтём. Он даже не слышал, как она подошла. — Пожалуйста, отойдите в сторону. Рана на его ноге перевязана, но я еще не закончила.
Заторможенно, как во сне, он отступает, садится на край постели и поворачивается, наблюдая за действиями слуг. Майа и знахарка зачерпывают мазь и начинают накладывать на раны. В воздухе висит острый пряный запах трав. Под их осторожными прикосновениями хозяин вздрагивает, затем вновь затихает.
Его руки машинально стискивают простыни, сжимают с такой силой, что ткань, кажется, скоро не выдержит и затрещит. Он отчаянно пытается справиться с собой, избавиться от паники, страха и чувства вины, сжимающих его горло.
— Мой повелитель, — тихо зовёт знахарка. Он вскидывается и тут же морщится от боли. Она смотрит на него с беспокойством и хмурится, затем мягко произносит: — Мой повелитель, нам нужен свет. Вы не могли бы принести нам свечу, или…
Он щелкает пальцами, и над постелью зависает маленький сияющий пламенный шар. Глаза знахарки удивлённо распахиваются.
— Благодарю вас, повелитель. Если бы вы опустили его, нам было бы удобнее.
Он мгновенно исполняет её просьбу: на то, чтобы снизить шар, не требуется большой работы мысли. И всё же он чувствует странную благодарность: освещение было только поводом отвлечь его от тягостных мыслей. Несмотря на запоздалое осознание, он понимает, что отвлечение возымело действие. Теперь, когда ему было на чём сосредоточиться, удушливая паника стала более терпимой.
Он наблюдает за слугами с куда большим любопытством. Он смотрит на кровь под пальцами знахарки, затем опускает светящийся шар еще ниже и смотрит, как зрачки майа инстинктивно расширяются будто бы в тревоге. Они заканчивают работу, собирают вещи, и затем знахарка строго напоминает, что он должен будет немедленно послать за ней, если ночью хозяину будет хуже.
Ее слепая уверенность в том, что он будет сидеть рядом с хозяином всю ночь, вызывает у него неловкость — он не вполне уверен в том, что она может думать и подразумевать, —, но он чувствует, что сейчас не время для того, чтобы выяснять её мысли. Он хрипло уверяет её, что при необходимости сразу же даст ей знать, затем желает целителям доброй ночи.
Дверь закрывается за ними, и он устало вздыхает. Затем он встаёт, тащит из угла комнаты кресло, придвигает его к постели и садится в него — медленно, чтобы не потревожить рёбра, хотя они, кажется, не перестают болеть независимо от того, что он делает. Он наклоняется, откидывает мешающие волосы и смотрит в лицо хозяина, смотрит на его изуродованную телесную форму, и уязвимость, которую он видит в этом лице, воистину пугает его.
И в этот странный миг он понимает, что будет ждать, словно каменный истукан, он будет ждать, пока хозяин не очнется… или пока не падёт. И хотя он не может ничего сделать, хотя он не может спасти его, он, по крайней мере, сможет увидеть его горький конец. Он сможет исполнить свой последний долг.
И он сидит под тёплым светом его огненного шара, он слушает дыхание хозяина и вспоминает, вспоминает то, что произошло не так много часов назад. То, что его память запечатлела с такой жестокой ясностью.
* * *
Тогда он тоже бежал, он мчался по коридорам Ангбанда в оружейную. Он распахнул двери и увидел хозяина, который готовился к битве. Поверх кольчуги сверкали шипованные наплечники, грудь хозяина закрывала кираса — на обсидиановой поверхности тёмные руны переплетались с могущественными чарами силы и стремительности. Хозяин стоял во всём полночном великолепии, и когда он ворвался в оружейную, закованные в бронированную перчатку пальцы сомкнулись на рукояти огромного боевого молота: грозное оружие, выкованное для одной цели — сокрушать всех и всё, что имеет наглость вставать на его пути. Он пересёк зал. Хозяин обернулся на звук его шагов. Три самоцвета на короне сверкали в полумраке оружейной особенно ярко. Вопреки всем правилам этикета, он упрямо встал перед хозяином. Его серебристая броня казалась светящейся напротив чужой, непроглядно-черной. — Вы не можете пойти туда. В мерцающих глазах хозяина промелькнуло удивление, которое тут же сменилось раздражением. Но ответ прозвучал спокойно: — Майрон, ты забываешься. Не думай, что ты можешь командовать мною. — Я не командую, мой господин, — твёрдо возразил он. — Я лишь настоятельно советую. — Хозяин поднял бровь, под его предостерегающим взглядом он вздохнул. — Есть разница. Послышался неверящий смешок, но затем хозяин помрачнел. — Если этот эльф, — процедил он, — если этот глупец вздумал оспорить мои силы, пусть он попытается. Он разобьётся о моё железо, он будет барахтаться в собственной крови, когда я буду вытягивать из него жизнь, когда я буду дробить его заносчивые кости. Он неловко переступил с ноги на ногу. Должно быть, на его лице промелькнуло сомнение, потому что хозяин вдруг быстро наклонился к нему и прорычал: — Ты сомневаешься во мне, Майрон? Думаешь, я труслив или слаб? Или, может быть, это ты показываешь слабость? — То, о чем я прошу, не слабость, мой господин, — спокойно сказал он, —, а благоразумие. В этом нет нужды. Нолдор в отчаянии, они поставят всё на этот поединок, потому что они знают, что они не смогут сокрушить нас одним только оружием. Пусть они бьются о наши стены. У них никогда не хватит умений, чтобы справиться с нами. Они знают, что нас не разбить. Мы побеждаем. Когда последний из них падет, мы будем в этих землях королями. — Я уже король, — отрезал хозяин. Его ладонь сильнее сжалась на рукояти молота. — А короли не позволяют своим рабам посягать на их правление. Он разочарованно вздохнул. Слишком хорошо он был знаком с упрямством, что звучало в голосе хозяина. И слишком хорошо он знал, что когда тот был в таком настроении, переубедить его было невозможно. Но он должен был попытаться, потому что он просто не мог допустить, чтобы хозяин вышел в одиночку. Он умоляюще произнёс: — Прошу вас, мой господин. Если вы всё же пойдете, позвольте мне помочь вам. Позвольте мне пойти с вами, в конце концов. Вы не должны идти один. — Ты не расслышал меня, Майрон? — оборвал его хозяин. Он неохотно замолчал. — Я встречусь с этим эльфом один, чего я должен бояться? Какой-то выскочка-нолдо вызвал на поединок меня, самого могущественного из валар, а что же будешь делать ты? Прятаться за стеной моей крепости и требовать примирения? Не думаю. После этой язвительной речи хозяин шагнул вперёд и обошёл его — самоуверенный и непробиваемо-упрямый. И прежде, чем он успел подумать, что делать, дабы остановить хозяина, рука сама собой упёрлась в его нагрудный доспех. От прикосновения к покрытой рунами тёмной поверхности по его венам стало расползаться что-то странное — безымянная скорбь, предчувствие чего-то ужасного — и это заставило его остановить хозяина. Он не смел поднять глаза, не смел взглянуть в бездонные золотые глаза — он только сильнее упирался в доспех. Дрожащим, тихим голосом он мог только просить, только умолять: — Прошу, не ходите. И он почувствовал, что давление на его ладонь исчезло: хозяин остановился. Он выдохнул. Мгновение, в которое он ожидал ответ, казалось, растянулось на страшную вечность. Палец хозяина поддел его подбородок, губы хозяина накрыли его собственные. Прикосновение сначала было мягким, но затем стало чуть более настойчивым. Его рука все еще упиралась в грудь хозяина, а сам он дрожал — то ли от волнения, то ли от страха, то ли от их мучительной смеси. Но от поцелуя хозяина в нём вспыхнуло что-то яркое, и он потянулся навстречу, его язык скользнул по зубам хозяина. И он почувствовал, как хозяин притянул его ближе, их языки сплелись отчаянно и грубо. Поцелуй был жестким, безрассудным, и у него был вкус невысказанной тревоги. И он так боялся потерять его, он так боялся, что всё закончится. Он не мог позволить ему идти. Хозяин должен был всегда оставаться здесь, оставаться с ним, и они будут вместе править крепостью, и они будут в безопасности. Но вдруг его хозяин решительно отстранился. И его затопило холодное горе, потому что в глубине души он уже знал, каким будет ответ. — Твоё беспокойство делает мне честь, малыш, — мягко произнёс он. — Но я в нём не нуждаюсь. А сейчас — прощай и жди моего возвращения. Хозяин поудобнее перехватил молот, развернулся и ушёл, не оставив после себя ничего, кроме звенящей тишины и теней. И его самого, одиноко стоящего в полумраке оружейной. Он стоял, а его мир рушился. И даже тогда у него не хватало мужества признаться себе, почему ему было так больно.* * *
От воспоминаний его отвлекает звук: тихий стон, который вырывается из горла хозяина. Мышцы шеи напрягаются и вздрагивают под кожей. Он наклоняется, смотрит, как хозяин шевелится, как путы сна прорываются в действительность. Хозяин опять вздрагивает, но его глаза остаются закрытыми, и он замирает над ним в нерешительности. В мгновение ока он мог бы податься вперёд, он мог бы сделать всё, что угодно, чтобы помочь, но под его тревожным взглядом хозяин вновь затихает. Мышцы расслабляются, дыхание выравнивается, и он с облегченным вздохом откидывается обратно в кресло. Волосы лезут ему в глаза. Он рассеянно откидывает их за плечи и возобновляет своё молчаливое бдение. Он устало, но внимательно смотрит в лицо хозяина и размышляет о том, что же ему снится. Он может лишь надеяться, что эти сны достаточно милосердны. мухи ползают внутри костей, копошатся в моей голове, вскипают под моей кожей. Я пытался смахнуть их, пытался выцарапать их, но они не уходили; только кровь, сгустки золотой крови забивали мои вены. И я чувствовал, что они шевелятся, ползают за моими глазами, и я кричал, один в этой тишине я кричал. Я должен был посмотреть, я должен был увидеть ( (там были пауки — они сползали по моему позвоночнику, море пауков затапливало пол) ) вода стекала по камням, я боролся, но цепи были такими тяжелыми ( (муравьи падали с моих губ, черный хитин блестел в том трупном свете) ), но я поворачивался и смотрел, и мои веки были сомкнуты так плотно. Личинки были белёсыми и жирно блестящими, они пытались поедать мои глаза, они корчились напротив розовой плоти, а когда я поднял веки, они падали, они падали, как зловонные слёзы, и я кричал, я кричал, они были скользкими от крови и внутренностей, и они тошнотворно-радостно корчились, я не мог двигаться, я был пойман в ловушку, я Тишина разбивается, когда его хозяин глухо стонет и сворачивается под покрывалом. И вновь он отрывается от невесёлых раздумий о прошлом, вновь наклоняется вперёд, он смотрит, как перекатываются мышцы хозяина, и он думает, что когти далёкого прошлого всё еще способны причинять хозяину боль. И в этот миг он просто не знает, что делать. Подлокотники кресла становятся липкими от его пота, когда он в такой страшной беспомощности смотрит, как его хозяин корчится, как лицо перекашивается от болезненной гримасы. Вороные пряди спутываются еще сильнее, когда он дергает головой. Губы приоткрываются, с них срывается лихорадочный всхлип. От этого жуткого звука в нём вспыхивает гнев, непрошенное и необъяснимое пламя охватывает его. Это было нечестно, этого не должно было произойти, не должно было. Всё было таким бесполезным, он не мог сделать ничего — это не болезнь плоти, с которой он легко мог бы справиться, и всё в нем горит от злобы и бессилия. Почему хозяин не послушал его? Почему он не мог хотя бы один раз преступить через свою гордость? .. Но хозяин не сделал этого, может быть, он просто не мог этого сделать, и осознание оказывается для него необычайно горьким и острым. Он протягивает дрожащую руку и с нежностью, которая удивляет даже его самого, разглаживает волосы хозяина и заправляет их за уши. Но несмотря на всю его осторожность, как только он случайно прикасается к чужому лбу, хозяин вздрагивает, будто его пальцы были ядовитыми. Он отдёргивает руку, и его желудок сжимается от какого-то странного, жуткого чувства, которому он не смеет подобрать название. Хозяин вздрагивает, беспокойно мечется под одеялом. И вдруг непривычным, чужим голосом — голосом, полным незнакомой мольбы — хозяин называет имя. И имя это прознает его насквозь. — Майрон! На секунду он замирает, он сидит рядом с хозяином, будто парализованный неожиданной картиной из прошлого. Но это же безумие, это глупость и ребячество, и он немедленно отметает воспоминание в сторону. Его хозяин вновь стонет, и стон, который вырывается из его горла, наполнен таким отчаянием, что в следующий миг его ведет один лишь инстинкт. — Ш-ш-ш, — шепчет он, накрывая руку хозяина своей, переплетая свои пальцы с чужими. — Ш-ш-ш, всё хорошо, мой господин. Я здесь, всё хорошо… Он крепко сжимает руку хозяина и безумно, страстно мечтает, что его нелепые слова каким-то образом проникнут в зыбкое царство сна и принесут хозяину покой. И хотя в тот миг он чувствует себя неловко, хотя эта близость кажется недозволенной и неприличной, он ощущает правильность того, что он делает. И его разум успокаивается — логика служит ему холодным щитом — и он пытается заглушить все остальные чувства, что еще гнездятся в его животе. Хозяин неожиданным бессознательным движением тянет его ближе, стискивает его руку почти болезненно. Он осторожно пересаживается на край постели. Когда пальцы хозяина вновь сжимаются на его, прикосновение вновь пробуждает мучительные воспоминания. Первый раз, самый первый раз, когда хозяин прикоснулся к нему, и всё, что за этим последовало.* * *
В течение бесчисленных лет он был в свите Ауле; и там он был, пожалуй, даже счастлив. Он был способным, он был умелым, и прочие часто просили у него совета, как обращаться с металлом, как лучше работать с драгоценными камнями. Он с радостью делился своими знаниями и умениями — он не был жадным —, но время на священном острове текло так медленно, что ему казалось, будто его душат. То, чем он занимался, уже не приносило ему удовольствия. Его мастерство было столь велико, что любая работа, даже самая кропотливая и тонкая, быстро становилась для него слишком простой и однообразной. В его голову порой приходили идеи — формы, вещи, которые можно было создать, —, но когда он пытался обсуждать их с другими майар или со своим покровителем, он встречал лишь потрясенные или пренебрежительные взгляды. Он слегка пожимал плечами и с улыбкой возвращался к работе, но чужое неодобрение каждый раз задевало его. Почему его задумки были неправильными? Почему усовершенствование было ему запрещено? Он не собирался вредить своим собратьям, он всего лишь хотел привнести в этот мир сплавы живой и неживой материи — такие причудливые, что с ними не могли сравниться даже творения валар. Мерзость — так они говорили, когда выяснилось, что он втайне ото всех создал маленькую, безобидную вещь: гибрид часов и пищащего комочка плоти. Они сожгли ее, так же, как прежде они уничтожили его хрупкие серебряные цветы: они говорили, что таким противоестественным созданиям не было позволено существовать. И он сбежал, сбежал в пустоши, сбежал, охваченный отчаянием. Его творение было таким красивым, думал он. Оно грызло маленькие кусочки сыра, которые он приносил ему на ладони, и его заводное сердце жужжало с явным удовольствием, когда он гладил его пушистую спину. Тонкие механические ножки постукивали по столу его кузницы — существо исследовало свой новый мир, и он смотрел на него с любовью. Ведь оно было сущим пустяком, просто маленькая вещь, которая могла скрасить его одиночество, невинная маленькая вещь. Неужели сам факт её существования был достаточным поводом для того, чтобы уничтожить её? Именно там вала нашёл его, одиноко сидящего на одном из отрогов гор в северной части острова. Вала казался таким далёким, и коварным, и жутким, но его слова были добры, и через некоторое время он с ужасом осознал, что вдумчиво слушает всё, что тот произносит. Вала говорил с ним там и во множестве других мест — столь пустынных и отдалённых, что эмиссары Манвэ не могли до них добраться. Он рассказывал ему о тайных вещах, о колдовстве и о способах созидания, которые его собратья не знали или не смели использовать. И хотя в первый раз он слушал его с недоверием, слова вала засели глубоко в его сердце. Он провёл много часов, раздумывая над тем, что он узнал. Кое-что он записывал и прятал по углам кузницы, и под холодным светом Иллуина он корпел над этими записями, пока прочие спали. Свои частые исчезновения из владений Ауле он объяснял поисками новых минералов и металлов. Его собратья и даже его покровитель слепо поверили в эту ложь. Он проводил много дней, разговаривая с вала о запретных вещах, вглядываясь в проблески могущества и искажения, которые глубоко поразили его. А робкое признание о своих собственных замыслах и мечтах привело вала в восторг. Вала высоко превозносил его, он хвалил его, и стены, которые их разделяли, стали рушиться — одна за другой. Он начал замечать маленькие детали, и они ему нравились. Глаза вала мерцали чистым и ярким золотым светом, когда тот рассуждал о своих замыслах. Плавные, высокомерные жесты неожиданно стали казаться странно близкими, а когда с губ вала срывалась похвала или поощрение, его щеки слегка вспыхивали от гордости. Не было никакого великого откровения, не было пылких признаний: с тёплой уверенностью он просто знал. В золотом сиянии вала стоял рядом с ним на одной из горных вершин, ветер трепал его чёрные волосы, он увлечённо и так страстно рассказывал ему о вулканах, а он знал, что любил его. Он любил его просто за то, что он был, и за то, что он мог ему дать. Возможно, именно его потом и погубило. Спустя несколько коротких месяцев он сделал нечто немыслимое. Он покинул строгие чертоги Ауле, пришёл к вала и поклялся ему в верности. Он избрал себе нового хозяина. Он преклонил колено и заговорил, и в словах его была вся истина, и вся его сила. Может быть, если бы он знал, что случится потом, он всё сделал бы по-другому. Но тогда его сердце было открыто, сам он был ослеплён страстями, и он приносил свою клятву. Хозяин милостиво поднял его с колена и взглянул на него с такой гордостью, что его сердце затрепетало. И прежде, чем он понял, что делает, у него вырвался невольный шепот — слова, которые пришли к нему еще месяцы назад: — Вы очень красивы, мой господин. Удар по лицу отбросил его на несколько шагов. Его рука взметнулась к горящей щеке, зрение затуманилось от слёз, которые выступили от удивления, и когда он взглянул на хозяина, он чувствовал вину и кошмарную неловкость. Но хозяин смотрел на него поражённо, его рука нерешительно замерла в воздухе. Наконец хозяин хмуро уставился на его покрасневшую от удара щеку. — П-простите, — пробормотал он. Его горло сжималось от ужаса, он едва выдавливал из себя слова. — Простите, я не… я не должен был говорить это, мой господин. Я… Хозяин сделал медленный шаг вперед. Ему потребовалась вся его воля, чтобы оставаться неподвижным. Он закрыл глаза, задыхаясь от осознания собственной вины, от стыда, позора. Он должен был держать себя в руках — тогда бы ничего не случилось. — Не извиняйся, Майрон, — голос хозяина был мягким, но он всё равно вздрогнул. Смысл его слов дошел до него не сразу. Хозяин отвёл его руку от лица и осторожно сжал в своей. — Это я должен извиниться перед тобой. Я не должен был… бить тебя. На такие приятные слова нельзя отвечать насилием. Я был груб. Это плохое оправдание, но ты удивил меня. Никто никогда не говорил мне такого. Что я красив. — Правда? — его голос больше напоминал писк, но хозяин доброжелательно улыбнулся ему. — Да, — просто ответил он. — И теперь я не уверен, что все еще достоин тех прекрасных слов. Ты простишь меня, Майрон? Я не собирался причинять тебе боль. И такая искренность звенела в голосе хозяина, такая неподдельная нежность; и хотя где-то внутри него свернулась уязвленная гордость, он услышал собственный шепот: — Да. Я прощаю вас, мой господин. И хозяин вновь улыбнулся, на его лице отразилось такое облегчение, что это казалось невероятным. Затем он велел ему идти отдохнуть, пока светит Иллуин, и вернуться, когда настанет черёд Ормала. Хозяин бережно сжал его руку, прикоснулся губами к тыльной стороне его ладони и ушёл. Тогда это казалось забавным, и как же тяжело вспоминать об этом сейчас. Тот поцелуй стерся с его руки вскоре после того, как исчезла боль от удара по лицу.* * *
Хозяин вскрикивает и крепче цепляется за его руку. Лицо почти полностью скрыто волосами, только видно, как подрагивают веки. Эта мимика такая простая, такая незначительная, и вместе с тем такая сокрушительная. И что-то в нём ломается. Его уже не волнуют последствия: в тот миг рухнули все границы, все условности, и он инстинктивно знает, что должен делать. Чужая рука отчаянно держится за него, и он не сбрасывает ее, а, наоборот, придвигается ближе и ложится рядом с хозяином. Он обнимает его, чувствуя, как тот содрогается от озноба, прижимает его мокрый от пота лоб к своей груди. В какой-то миг хозяин вздрагивает, и он было ожидает, что его оттолкнут, что его накажут за его безумную смелость, но тут хозяин расслабляется и машинально прижимается к нему, поудобнее устраивая голову поверх тонкого хлопка его рубашки. После этого невысказанного согласия он продолжает его осторожно обнимать, удерживать его, и вскоре до него докатываются первые убаюкивающие волны сна. Уже засыпая, он думает, что после всего, что было, нет смысла отрицать. Всё равно он будет продолжать любить. Даже если рухнут горы, он никогда не отступится от своего хозяина — несмотря на все трудности и опасности. Больше никогда. Больше никогда он его не покинет, хотя еще много веков весь мир будет осуждать его. А сейчас он лежит здесь под тусклым светом его огненного шара, и всё, что ему остается, это лишь стараться не заплакать. Так давно всё началось, и, кажется, тот поцелуй, что был запечатлён на тыльной стороне его ладони, связал его крепче, чем любые слова. Он вызвал в нём чувства, которые тогда он еще даже не осознавал и которые с годами прекратились совсем не в то, чего бы ему хотелось. Но эти чувства еще существовали, они еще жили внутри него, и не в его силах было ни разгадать их, ни избавиться от них. В тот миг его захватывает странное ощущение, и хотя он знает, что он в отчаянии, и он знает, что не будет услышан, слова всё равно срываются с его губ. Огненный шар гаснет, комната погружается в темноту, хозяин неподвижно лежит в его руках, и он шепчет: — Надеюсь, больше вас никто не сокрушит.
