colors.

Небо – это всегда удивительно красивая палитра красок. Даже в ясном, без единого облачка, небе художник найдет минимум три цепляющих оттенка голубого, которые непременно захочется запечатлеть и отобразить на холсте. Что уж в таком случае говорить о небе закатном, которое переливается из насыщенного светло-синего в аккуратный, будто разбавленный мазками белой краски, голубой, размазывается по краям изящными и благородными оттенками лилового, а возле солнца собирает в себя по-настоящему теплые цвета – оранжевый и жёлтый, – которые словно обрамляют небесное светило особенным, светящимся ореолом. Донхёку безумно нравилось стоять на балконе и смотреть на небо в предсумеречной агонии, меняющееся, словно хамелеон, от поведения солнца, которое кокетливо медленно опускалось за горизонт, дабы отдать на несколько часов власть холодной и неприступной луне, что без особого энтузиазма дарила миру свой белоснежный свет. В такие часы он мог подолгу вглядываться в бесконечное пространство и думать обо всем, что его тревожило, беспокоило, сердило, раздражало, расстраивало, радовало и удивляло. Казалось, он словно исследовал каждую свою мысль, подолгу рассматривал её с каждой стороны, оценивал и, в конце концов, ставил на заветную «полочку», когда своеобразная проверка заканчивалась. На самом деле, в бардаке, что творился в голове у уже_не_макнэ, разобраться было очень тяжело, и полки его были полупусты, а все вещи, что названы мыслями, валялись на полу в хаотичном порядке и покорно ждали своего часа. Но это не мешало парню практически через день приходить на маленький, неприметный балкон и «убираться» в своем собственном сознании. Когда недели выдавались особенно трудными и нервными, компанию Донхёка и неба (на каком-то подсознательном уровне парень считал этот элемент пейзажа своим другом) посещала гостья – пачка сигарет, нагло позаимствованная без спроса у Бобби, пока тот занимался какими-то своими важными (или не очень) делами. Хёку не особо нравилось воровать что-то у человека, которого считал едва ли не братом, но купить собственную упаковку почему-то казалось каким-то невыполнимым шагом, после которого нет пути назад; только вперед, только к зависимости. А признавать и допускать это он не мог себе позволить, поэтому убавлял содержимое чужой пачки на одну-две сигареты, оглядываясь пару раз на коварную совесть. Ну и, конечно же, расходовал газ в зажигалке, но это, вроде как, не так уж и принципиально было. Кима действительно успокаивал этот непонятный ритуал, присущий многим курильщикам: достать, открыть пачку, вытащить оттуда зажигалку (спасибо хёну, что специально кладёт её внутрь, чтобы не потерять в своих бездонных карманах), затем подхватить пальцами сигарету, поднося ко рту и зажимая фильтр губами. Следом, обычно не с первого раза, зажечь огонёк и поднести его к кончику табака, что скручен в бумагу, и поджечь, заставляя маленькие сушёные листочки поменять свой неприметный коричневый цвет на яркий, пылающий красный, загораясь. А после, затянувшись, впустить горьковатый серый дым в свои лёгкие и выпустить его изо рта наружу корявыми колечками, которые сразу растворяются в воздухе. Он вдыхает жизнь и выдыхает смерть. В эти короткие секунды Донхёку кажется, будто он живёт. Не просто существует, а действительно живёт, по-настоящему, с искренними эмоциями и мыслями, что не нужно прятать под маской, о которых не нужно умалчивать. Он чувствует себя настолько реальным, что его захлёстывает энергия, идеи, вдохновение. Захлёстывает и уносит куда-то за грань на пару мгновений, чтобы впоследствии снова вернуть. И чаще всего в такие моменты неосознанного экстаза парень думает о том, кто стал ему практически старшим братом. После своих вылазок на балкон для встречи с красотой, что видна лишь тогда, когда ты поднимаешь глаза наверх, и с ворованным «сокровищем», помогающим немного успокоится после тяжелого дня, Донхёк аккуратно, чуть ли не на цыпочках, прокрадывается по коридору к шкафу, который стоит практически у самой входной двери, и открывает его дверцы, чтобы нащупать внутри этого прохода в Нарнию уже до боли знакомую не свою куртку, засовывая обратно в карман пачку сигарет, пытаясь расположить её так, как она лежала до того, как наглый малый решил посягнуть на её дрожащее величество. После он осторожно, дабы дверца не заскрипела, закрывает шкаф и идет таким же шагом (он явно пересмотрел мультиков) к себе в комнату ради того, чтобы наконец завалиться спать, как сделали это другие обитатели общежития. Ким абсолютно уверен, что он делает все свои махинации настолько идеально, что даже не замечает, как в темноте, притаившись в укромном углу, за ним следит полный любопытства взгляд, который очерчивает каждое нерешительное движение брюнета, словно сканируя его. Бобби уже месяца четыре знает о том, что по вечерам, когда все остальные разбредаются по комнатам, чтобы посвятить время себе любимым, его милый донсен, прихватив почему-то именно его сигареты, отправляется на балкон, на который заходить страшно всем (точнее, почти всем), и проводит там где-то около трёх часов, тупо уставившись в небо и иногда прерываясь на короткий перекур. Чживон не стал раскрывать, что он знает маленький секрет младшего, с каким-то идиотским удовольствием наблюдая за тем, как парнишка с усердием прилежного ученика старается быть незамеченным, как он пытается запомнить каждую деталь собственного места преступления и как, совершив кражу и отправившись туда, где никто не хочет быть, он забавно зависает на чёртовом небе. Сохраняя данный секрет, Боб также не отказывает себе в удовольствии послушать нравоучения Хёка по поводу того, как курение вредно и опасно для здоровья, и прервать их небрежным «всё, тихо, достал», сказанных с довольной полуулыбкой, и при этом нежно потрепать ворчуна по мягким волосам. Такие моменты всегда веселили Чживона, в то время как Донхёка безумно смущали. И все этим были вполне довольны.