colors.

Бывают дни, когда ты особо явственно чувствуешь навалившийся на твои бедные плечи груз тех проблем, что тянутся шлейфом всю твою жизнь, и дышать становится в разы труднее, а в области грудины образуется «дыра», что прожигает всё внутри и нестерпимо ноет. В такие дни хочется послать всё и всех к чёрту, орать на каждого, кто прикоснётся, или истошно кричать в пустоту; разрушать, разбивать и рвать всё вокруг, лишь бы не чувствовать, как все твои устои летят к чертям и рушится твой так тщательно выстроенный внутренний мир. Именно такое время наступило для Бобби, который привык все препятствия, сложности и трудности преодолевать с яркой кроличьей улыбкой, что сияет как десять солнц, который всегда был опорой и надеждой для других, который казался удивительно сильным и стойким, словно он сделан из камня. Казался. Все же Чживон не железный, далеко нет, он также, как и другие люди, обуреваем вихрем эмоций и иногда не может справиться с этим стихийным бедствием. В этот раз он не смог улыбнуться, когда неожиданная череда несчастий упала на его голову, словно снег в июне. На самом деле ничего не предвещало беды. Был обычный субботний вечер, солнце медленно опускалось за горизонт и своими последними, прощальными лучами разукрашивало гостевую комнату в общежитии парней красно-оранжевыми полосками, что ложились на стены и пол, задевали потолок. Донхёк сидел в гостиной один, расположившись на мягком, обитом чёрной кожей диване, и читал «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. Сегодня дома никого не было: Юнхён и Чану отправились по магазинам, а потом планировали заскочить к родителям первого, Чжунэ уехал к семье, Чжинхван и Ханбин планировали засесть в очередной раз в студии, а Бобби ничего не говорил о своих планах и подорвался спозаранку, покинув общежитие, когда на часах ещё не было и девяти утра. Поэтому свой заслуженный выходной Дон проводил в полном одиночестве, что совершенно его не смущало, ведь всем иногда требуется отдых от шумного общества, особенно ему. Его спокойствие нарушилось около десяти вечера. В квартиру, не с первого раза открыв замок, ведь руки дрожали так, что вставить ключ в скважину казалось чем-то невозможным, ввалился Чживон, явно подвыпивший и конкретно заёбаный. Он шумно стянул с себя верхнюю одежду, раздражённо кинув её в шкаф, и также освободился от ботинок, умудрившись откинуть каждый из них в разные стороны. После он направился на кухню через гостиную, в знак приветствия небрежно махнув младшему и не поднимая даже на него взгляд. Донхёк уже в этот момент немного напрягся и медленно закрыл книгу, укладывая её на диван возле себя. Услышав звонкий, режущий по ушам звук разбиваемой посуды и какой-то гортанный короткий крик, он мгновенно подорвался и практически в два шага оказался на злосчастной кухне, где Бобби уже сметал с тумбы подставки для столовых принадлежностей, маленькую вазу с цветами, которые так любил Юнхён, еще одну тарелку (первая лежала осколками возле ног старшего) и ещё какую-то кухонную утварь. Хёк молча смотрел на это расширенными от шока и, честно признаться, страха глазами и совершенно не знал, что делать. Он чувствовал, как его сердце усиленно забилось о грудную клетку, как участилось дыхание, а язык начал заплетаться в попытках что-либо произнести. Он ощущал, как его ноги будто приросли к полу и не желали двигаться, а руки только и могли, что нервно теребить край футболки. На кухне наступила полная тишина, которая длилась от силы минуты полторы, но Киму это время показалось вечностью. - Дон-Дон, уйди отсюда к чёрту, - хрипловатый голос, пропитанный раздражением, словно разрезал воздух, ставший между ними напряженным, и больно резанул по ушам, заставляя младшего немного отшатнуться, но при этом отрезвляя его, возвращая ему способность мыслить аналитически, а не полагаться на одни лишь эмоции. Он сделал несколько осторожных шагов к хёну, как бы проверяя, какая будет реакция, а затем быстро преодолел расстояние между ними и крепко обнял Бобби по плечам, прижимая к себе. Тот явно не ожидал такого, а поэтому помедлил, неуверенно помявшись, а потом всё же обхватил руками Донхёка по талии, сжимая чуть ли не до боли, и уткнулся носом в изгиб чужой шеи, шумно и как-то горько выдыхая. Бывший макнэ робко, всё ещё немного сомневаясь в своих действиях, запустил руку в шевелюру старшего и начал медленно перебирать пряди волос, тихо приговаривая, что всё будет хорошо. Он знал, что ему больше нечего сказать. Ему не произнести того, что действительно успокоит Чживона, что сотрёт с его лица гримасу отчаяния и грусти. Единственное, что ему под силу – это сжать покрепче в объятиях и дать, как ни крути, мнимое ощущение защищённости от всех бед, словно эти руки, что сейчас прикасаются к Бобу, поглаживая его, могут устранить все те проблемы, что скопились возле него. И он будет рядом ровно до того момента, пока не придёт в квартиру Ханбин, с неуловимой глазом, но вполне ощущаемой на физическом уровне аурой лидера, уведет своего лучшего друга в комнату для разговора по душам, который продлится не менее часа, и вернёт лёгкую кроличью улыбку обратно, словно она никогда не исчезала. От одной мысли об этом почему-то начинает неприятно сосать под ложечкой, а грудную клетку и плечи словно обдаёт жаром, который неприятно обжигает. Донхёк понимает, что завидует Биаю... и ревнует к нему, но закидывает эти мысли подальше в сознание, вытаскивая на передний план свои переживания по поводу состояния своего названного брата, который даже и не собирается выпускать из своих лап донсена. Пока ещё они на этой кухне одни, и Хёк постарается сделать всё, чтобы Чживон чувствовал себя хоть на одну сотую лучше, потому что это единственное, что важно.