Высшее право любви

Немощный старик с трясущейся головой медленно ехал в инвалидной коляске вдоль аллеи кладбища на окраине Парижа. Накрапывал мелкий дождь. Старик остановил коляску возле высокого мраморного надгробия с надписью „Виконтессе де Шаньи. Любящей жене и матери“. На глаза старика навернулись слезы. С огромным усилием он вытянул вперёд руку, склонился над памятником и положил у подножия музыкальную шкатулку с фигуркой обезьянки. Воспоминания вихрем налетели на него, как ветер, бросивший в почти уже бесчувственное лицо горсть сухих листьев с раскидистого клёна, склоненного над памятником с серебряным крестом. Седой мужчина у могилы почившей супруги вспоминал день своей свадьбы с юной Кристиной Дае, ее звонкий смех, сияющие глаза, устремленные на него, клятву верности перед алтарем, где их руки соединил священник. Он вспоминал и тот день, когда она впервые проснулась утром со взглядом, затуманенным неясной тоской и печалью, и после этого ее душа уже никогда не принадлежала ему всецело. Виконт отлично помнил шесть месяцев разлуки, которые провел после свадьбы на военном корабле, пока не заслужил право гордо именоваться офицером морского флота, а не только носить звание виконта и щеголять на балах и маскарадах в столице. Помнил возвращение к жене, с какой радостью она сообщила ему, что ждет ребенка. И тут же в памяти возник день рождения их первенца, Эдвина, превратившегося спустя восемнадцать лет в статного красавца, который мог составить счастье любой благородной даме Парижа. Но Эдвин предпочел сделать карьеру оперного певца в Италии, выбрав своим учителем странного итальянца с прекрасным голосом, всегда выступавшего на сцене в черной маске, и обожавшего носить бутон алой розы в петлице костюма на премьерах своих выступлений. В двадцать пять лет Эдвин преподнес родителям еще один сюрприз: признался в том, что женился в Риме на некоей баронессе Аделине Дзабаротти. Свадьба состоялась с благословения родителей Аделины и сеньора Росетти, покровителя и ближайшего друга Эдвина. То, что сын женился, не испросив родительского благословения, привело Рауля в шок. Кристина, как ни странно, была куда более спокойна, услышав о том, что Эдвина благословил учитель. „Маэстро бы никогда не позволил ему жениться, будь эта девушка дурной партией для него, уверяю тебя. Ты же знаешь по письмам Эдвина, как сеньор Росетти любит и уважает нашего сына. Не волнуйся, Рауль, зачем ты переживаешь?“ — успокаивала мужа Кристина, но Рауль решительно не желал успокаиваться до тех пор, пока собственными глазами не увидит, кто такая эта Аделина. Через несколько месяцев знакомство состоялось. Эдвин официально представил свою жену отцу и матери. Аделина оказалась привлекательной, умной и очень воспитанной девушкой, обожавшей их сына, поэтому возражений по поводу скоропалительного брака Эдвина не возникло ни у Рауля, ни у Кристины. Буквально через год после женитьбы Эдвина удачно вышла замуж единственная дочь Рауля и Кристины — зеленоглазая красавица Габриэль. Ее отдали за младшего сына графини Аннабель де Серж, который слыл очень правильным и серьезным молодым человеком, что давало надежду на прочный союз. Последним в возрасте тридцати лет женился младший сын виконта и виконтессы де Шаньи. Тоже очень удачно, хотя он не пожелал сделать, как Рауль когда-то, карьеру военного. Впрочем, к величайшему облегчению Рауля, Марк не собирался посвящать себя также театру, поэзии, художеству или бесцельным кутежам с друзьями. Женившись на девушке из религиозной семьи и будучи склонным к религиозной деятельности, Марк стал известным преподавателем теософии в Сорбонне. Позже его трактаты издавались огромными тиражами и имели грандиозный успех, не говоря о том, что его слава, как одного из лучших преподавателей университета облетела всю страну. Казалось бы, ничто не должно омрачать воспоминаний о такой жизни, когда он сам был всегда богат, блестящ, хорошо принят в высшем обществе, преуспевал в карьере, прожил всю жизнь рядом с любимой женщиной, которая никогда слова резкого ему не сказала за все их совместно прожитые годы, воспитал двух прекрасных сыновей и милую дочь… Однако в сердце Рауля сидела глубокая заноза. И вонзилась она достаточно давно, он сам мучился, не понимая причины… Вернее, не имея достаточных доказательств, чтобы подозревать жену в чем-либо. До прошлого года, когда Кристина умерла. Тогда-то случайно и выяснилось, что всю жизнь за его спиной незримо стоял Призрак в маске, отравивший ему любовь. Нет, это был мужчина из плоти и крови с обезображенным лицом, который забрал у него душу жены, да так и не отдал обратно до самого последнего ее вздоха. Ах, неужели Рауль не понимал, чьего сына воспитывал все эти годы? Неужели не видел, что благородные черты взрослеющего юноши с каждым годом все менее походят на его собственные? Но каким образом он должен был понять правду? Он отказывался видеть ее, отвергал, старался не чувствовать, быть слепым, не понимать, потому что понимание грозило разбить их благополучный мир, где все стояло на своих местах, где улыбка Кристины всегда сияла для него одного, и ее сердце принадлежало только ему. Все было на самом деле не так. И тогда на корабле, когда вдруг разболелось абсолютно здоровое сердце, и потом, когда впервые взял на руки первенца, что-то кольнуло внутри, больно ударило нежданными словами: „А ведь он не твой сын, неужели не видишь?“ Чей тогда? Ум отказывался даже допускать идею о том, что настоящим отцом мальчика мог быть ненавистный Призрак, сумасшедший урод, затягивавший на его шее веревку, пока Рауль стоял привязанным к решетке, по колено в воде в подвале „Опера Популэр“, а в здании бушевал пожар. Что могло быть общего у этого недочеловека и Кристины? Ведь Кристина боялась Призрака до дрожи в теле, Рауль помнил это. Его жена не знала, где искать спасения от маниакальных преследований этого ненормального, и много раз Раулю приходилось вырывать ее из лап опасного преступника. Не мог же спятивший убийца, мечтавший похоронить их обоих в подвале Оперы, стать отцом ее ребенка? Нет, это дикость. Дикость и безумие. Рауль давил свои нелепые сомнения, как давят личинок насекомых-вредителей. Но мысли продолжались помимо его воли. Если бы Призрак вдруг напал на Кристину, рассуждал Рауль, то его супруга не смогла бы скрыть такое. В крайнем случае, слуги бы узнали, знал бы их семейный врач и Эмили… Выходит, если между Призраком и Кристиной что-то и произошло, то его любимая жена согласилась по доброй воле... Сама. С ним?! Нет. Невозможно. Это хуже смерти! Спустя несколько месяцев после рождения Эдвина Кристина пригласила в их дом на ужин супружескую чету: месье Адама Лагранжа и его жену Летицию. Рауль сразу узнал в новоявленной госпоже Лагранж бывшую графиню Лемар, приславшую в помощь Кристине своего семейного доктора, когда их собственный врач таинственно пропал незадолго до рождения Эдвина. Что ж, ничего странного. Обычный визит вежливости, а со стороны Кристины — благодарность за оказанную помощь. В тот вечер Адам, рассыпаясь в комплиментах наследнику дома де Шаньи, вручил молодой матери подарок: длинную пьесу собственного сочинения, полностью состоящую из детских сказок, написанных в стихах и песнях. Он просил читать эти сказки подрастающему сыну Кристины. Там их было столько, что чтения и исполнения под музыку хватило бы на много лет вперед. Кристина растрогалась до слез, принимая рукопись с текстами и нотами из рук Лагранжа, долго благодарила его. После этого она разучила дома на пианино партии из пьесы и часто пела их своим чистым, мелодичным голосом Эдвину. Однако почему-то когда родились Марк и Габриэль Кристина для них двоих то же самое делала с гораздо меньшим энтузиазмом. В конце концов, нотные листы подаренной Лагранжем пьесы были убраны куда-то и успешно позабыты. Рауль не мог обвинить жену в том, что она любила их младшего сына и дочь меньше, чем Эдвина, но почему-то выходило так, что об их воспитании всегда больше заботился он. Она же все свободное время старалась уделить именно их первенцу. С ним, как казалось Раулю, она была мягче, нежнее, чем с кем бы то ни было. И когда Эдвин вырос и отправился учиться в Милан к тому странному маэстро, Кристина в отличие от мужа, даже не делала попыток отговорить сына от такого неудачного, по мнению Рауля, выбора карьеры. Эдвин с детства унаследовал талант матери к пению. Он обожал музыку, и у него был прекрасный голос. Когда тот странный итальянец приехал в Париж на гастроли, Эдвину едва исполнилось шестнадцать. Кристина вместе с сыном посещала все выступления итальянского маэстро, они оба не пропустили ни единого выступления. Рауль сходил с ними на представление лишь однажды из любопытства, однако когда он увидел на сцене загадочного солиста в черной маске, его пробрала ледяная дрожь. Разумеется, это был другой человек: с другим голосом, манерами, ничуть не похожий на того убийцу с веревкой, образ которого до сих пор иногда преследовал Рауля в кошмарах, но отчего когда виконт увидел уважаемого всеми итальянского исполнителя, все внутри него перевернулось? Ему показалось, или Кристина в тот день в самом деле с замиранием сердца, со слезами, с упоением слушала голос этого… Как же его звали? Эрика Росетти. Поговаривали, что он в детстве пострадал на пожаре. В загоревшемся ночью доме погибли его родители, а мальчик остался на всю жизнь с обезображенным лицом, поэтому с тех пор всегда ходит в маске. Другие уверяли, будто Эрик в прошлом был бандитом. Третьи шептались по углам, что обезображенное лицо — жестокая месть за соблазнение сеньором Росетти знатной дамы, имя которой должно навечно остаться втайне. Версиям было несть числа. Очевидно было лишь одно: искрометный, потрясающий талант певца и драматурга, не подлежащий сомнению. Впечатленный талантом маэстро Эдвин стал искать с ним знакомства еще до его отбытия в Италию. Как ему удалось добиться того, что вечно занятый и никого к себе не допускавший во время гастролей певец неожиданно согласился принять юношу в гримерной? Каким образом за время короткой встречи Эдвин договорился о поездке в Милан и обучении в Ла Скала, где у сеньора Росетти имелись связи? Узнав о намерениях сына, Рауль впервые в жизни впал в нешуточную ярость. Кристина же, к которой муж обратился за поддержкой, неожиданно встала на сторону Эдвина. И уже через две недели их сын покинул Париж вместе с таинственным итальянцем. Когда пришло первое письмо из Милана о том, что у Эдвина все в порядке, маэстро устроил его учиться в Ла Скала, он очень добр к нему, заботится, словно родной отец, прочит его себе в преемники, у Рауля опять тоскливо заныло сердце. Виконт сам не знал, что стало тому причиной. Он только все не мог забыть, как читая вслух письмо, радостная Кристина, оговорившись, вдруг неожиданно назвала сеньора Росетти довольно фамильярно „Эриком“? Потом поправилась и сказала „маэстро Росетти“, но ее оговорка показалась Раулю странной. А позже, разве ничего не раскрыло ему глаза, когда Кристина стала весьма часто навещать сына в Милане? Получалось так, что по долгу службы сам Рауль не мог надолго оторваться от Франции, и Кристину в дороге постоянно сопровождали Эстефан Дэво и его супруга Эмили. Эстефан и Эмили поженились через пару лет после рождения Эдвина, и вскоре Эстефан выразил желание работать в доме Рауля конюхом. Надо отдать должное, он отлично умел управляться с лошадьми любого норова. Даже с такими, которых советовали продать маститые специалисты по коневодству. Эстефан был остер на язык, но в своей сфере чрезвычайно талантлив. Неужели Рауль не замечал, что из всех слуг его жена особенно выделяет именно свою горничную и ее мужа? Что застило ему ясный взгляд? *** Старик у могилы застонал, отирая вспотевшее от незначительного усилия лицо. Или то был дождь? А, возможно, слезы горя и бессилия? Вдруг его почти незрячие старческие глаза заметили у подножия памятника алую розу, перевязанную черной ленточкой. Поверх ленты было продето золотое обручальное кольцо с крупным алмазом, похищенное когда-то Призраком у Кристины. Первое обручальное кольцо, подаренное Раулем своей возлюбленной много лет назад… Как оно тут оказалось?! Несколько минут старик, тяжело дыша, глядел на розу и кольцо, а потом решительно развернул коляску и покатил ее к выходу с аллеи. *** Даже здесь Призрак опередил его! Он всегда стоял за его спиной, всегда! И последняя предсмертная просьба Кристины, высказанная то ли в форме пожелания, то ли просто как вырвавшийся вопль ее истерзанного сердца: „Ах, если б рядом со мной, когда я умру, можно было положить хоть крохотный кусочек старой Оперы, где мне никогда уже больше не петь, кусочек места, где я была счастлива и встретила свою любовь!“ Следуя ее последней просьбе, Рауль пошел на аукцион и выкупил эту проклятущую музыкальную шкатулку. Единственное, что осталось всем на память о сгоревшем „Опера Популэр“. Дождь расходился, и холодный ветер нещадно хлестал старика по лбу, векам, щекам… Остался последний фрагмент в мозаике воспоминаний. У него хватит мужества вложить его в общую картину своей жизни. Зачем теперь что-то таить от самого себя? Он был слеп, но он сам выбрал оставаться слепым и думать, что сердце его жены принадлежит лишь ему. События прошлого года развеяли эту иллюзию. Вечером после похорон Кристины сам Рауль, все его дети, а также повзрослевшие многочисленные внуки и внучки собрались за столом в особняке де Шаньи, храня глубокое молчание. Скорбь была так велика, что никому их собравшихся членов семьи не приходило в голову, как возможно утешить друг друга. Кристину, покинувшую этот мир в шестьдесят два года, обожали все без исключения. Эдвин в тот вечер рыдал, не переставая. Сквозь замутненные слезами глаза Рауль взглянул на плачущего сына и подумал, что бледное лицо Эдвина, его горящие безумным огнем черные глаза, судорожные рыдания взахлеб, вызваны не только страданием из-за потери обожаемой матери, а еще какой-то глубокой причиной, о которой он не может сказать. Спустя неделю Эдвин и Аделина вернулись обратно в Милан. После их отъезда Рауль, разбирая вещи в секретере Кристины, наткнулся там, кроме прочих бумаг по хозяйству, копий завещания, многочисленных писем Эдвина, на лежащий в глубине секретера сверток, аккуратно перевязанный поперек несколько раз шелковой лентой… Рауль развернул сверток и обмер. Внутри оказалась нотная тетрадь с рукописной пьесой, подаренной когда-то Лагранжем. Когда же Рауль раскрыл тетрадь и стал задумчиво листать страницы, откуда-то выпала засохшая роза с выцветшей ленточкой, повязанной на стебле. Виконт наклонился, чтобы поднять цветок, но роза тут же рассыпалась в пыль, стоило ему только прикоснуться к ней. Виконт де Шаньи, быть может, и тут закрыл бы на все глаза, решив не размышлять о том, почему роза и тетрадь с пьесой лежат вместе и так бережно хранятся. Однако в том же свертке оказалось, кроме прочего, совсем свежее, датированное позапрошлым месяцем письмо от Эдвина. Слог письма был резким. Сын требовал от своей матери ответа на вопрос, волновавший его больше всего на свете. И там, в письме Рауль вычитал ужасные строчки, которые хотел бы сейчас забыть, но теперь до последнего вздоха не забудет: «Я имею право знать, дорогая мама, и я от Вас требую сказать мне правду! Сегодня сеньор Эрик, приглашенный в качестве почётного гостя на двадцатилетие нашей с Аделиной свадьбы, внезапно, оговорившись, назвал меня „сыном“, причем не в переносном, а в самом прямом смысле. Слава Всевышнему, кроме меня этого никто не слышал, даже моя жена и сыновья. Когда же я потребовал от учителя объяснений, он вдруг разрыдался и воскликнул, что больше не в силах таить правду. Пусть Вы проклянете его за то, что он нарушил данное много лет назад слово, но он не может больше так жить… Он сказал, что Вы с ним давно любите друг друга, что он был Вашим ментором, учил Вас пению, когда Вы еще выступали на сцене „Опера Популэр“. Вы какое-то время боялись его, так как он был болен и не отвечал за свои поступки, но потом Вам удалось исцелить его, вернуть ему здравый рассудок, и вот тогда… Боже, не знаю, как написать… Вы стали его возлюбленной. От этой тайной любви родился я, а сеньор Эрик решил уехать за границу, чтобы начать там новую жизнь, но при этом не испортить Вашу. Он признался мне в поджоге „Опера Популэр“ и еще во многих ужасных вещах, которым я просто не могу верить, ибо я знаю, как добр был он ко мне. Неужели все это правда? Мама, прошу Вас, не тяните с ответом! В моей душе все перепуталось! Мое уважение, преклонение перед Вами, наконец, моя всегдашняя любовь к Вам под угрозой! Я должен знать правду! После рассказа сеньора Эрика я решил, что для меня лучше позор, чем неведение. Если Вы откажетесь отвечать мне, я умру, ибо жить в неизвестности я не в силах!» Рауль уронил письмо на пол. И в то же мгновение понял все. Кусочки проклятой головоломки соединились. Ответа Кристины среди бумаг он, разумеется, не нашел, и даже не понял, зачем ей было хранить это компрометирующее письмо? Возможно, именно получив его, она заболела так тяжело? И уже после никогда не встала с постели. Наверное, в результате болезни Кристина забыла о существовании письма и не сожгла его, как прочие из своей тайной переписки, которые наверняка тоже существовали, но она их своевременно уничтожала. Можно ли возненавидеть после смерти ту, которую всю жизнь любил? Рауль не испытывал ненависти к Кристине даже сейчас, после того, как его самые худшие опасения насчет нее и Эдвина подтвердились. В то же время он понимал, что отношения Призрака с его женой стали возможны лишь потому, что тот сильно изменился, стал совсем другим человеком. Рауль ведь не узнал его тогда на сцене, даже услышав его голос. Кристине удалось что-то сделать с ним, ибо из опасного безумца Призрак неожиданно превратился в абсолютно здорового мужчину, очень умного и талантливого. Такое внутреннее превращение навсегда осталось для Рауля загадкой, болезненной, необъяснимой тайной, которая уже никогда не будет открыта для него. Но все равно виконт не смог возненавидеть Кристину. Он догадывался, какой тяжкий крест она несла на своих плечах, и каково ей самой было жить с осознанием своей вины и своей преступной любви к другому мужчине. Если бы Рауль был ей безразличен, она бы давно бросила его и уехала. Наверняка, Призрак звал ее с собой, но она выбрала остаться с мужем, родила ему еще двоих детей. Нет, не все так просто. Кристина страдала, любя их обоих. И он не мог винить ее, что, открыв правду сыну, она так и не осмелилась признаться во всем ему, своему мужу, которого отказалась предать тогда, много лет назад. Теперь Рауль понял, почему иногда по ночам Кристина просыпалась с криком и слезами. Перед ней тоже все время стоял образ человека в маске. Рауль не хотел думать о том, что у Кристины он вызывал не страх, а нежность и страсть, которую она так и не сумела в себе подавить за целую жизнь.