turn this all to ashes

Вывести Наполеона из себя трудно, ещё труднее по-настоящему обидеть, а сломать практически невозможно. Соло просто не может дать себе раскиснуть после нескольких кошмарных дней в лапах миланской мафии - никому не нужен агент, выходящий из строя из-за, скажем, производственной травмы. И Наполеон держится или, по крайней мере, старается держаться. Курякин переживает все по-другому, в своей особенной, курякинской манере. Своих переживаний он почти не прячет, и правильно делает. Он срывается на чем и почти на ком угодно - исключение составляет только сам Соло, которому и без того досталось, - а потом подолгу занимается самокопанием. Совесть и чувство вины уже проели в русском небольшую дыру, но, если не слишком приглядываться, со стороны это практически незаметно. Во время операции по освобождению американца Илья умудрился схлопотать пулю, которая пробила правое легкое. Не смертельно, но опасно. Видимо, кто-то из вышестоящего начальства рассудил, что, раз уж Илья с Наполеоном сейчас оба в полуживом состоянии, их стоит ненадолго оставить в покое, поручить какое-нибудь пустяковое задание и отправить куда подальше в импровизированный отпуск. Обоих выписали из больницы в один день, обоих поселили в квартире на окраине Дании, обоим поручили прослушивать телефонную линию одной подозрительной конторы. Звонили с восьми утра до пяти часов, и звонили редко. Для такой работы хватило бы одного агента, не имеющего особых навыков, и они оба это понимают. И не возражают. Илье нужно время, чтобы залечить пулевое ранение и избавиться от настойчивого чувства вины, а Наполеону - чтобы свести синяки, ссадины, растоптанную в пыль гордость и привести себя в хоть какое-то подобие порядка.