turn this all to ashes

Наполеону снятся кошмары, а Илья ночью не спит вовсе - ловит урывки сна днем, и напряжение в них и между ними всё нарастает. Было бы проще, дай Уэйверли им настоящее задание, но, во-первых, их обоих сейчас нельзя назвать работоспособными агентами, а во-вторых, их дружный тандем ненадолго распался: Габи на какой-то своей дипломатической миссии во Франции, а Уйверли отлучился в Великобританию по каким-то своим неотложным делам. И Соло пытается найти себе занятие. Курякин в соседней комнате в который раз перечитывает томик Достоевского, а Наполеон уже второй час пытается навести порядок в гостиной, которую русский вчерашним вечером перевернул с ног на голову. Ему нужно занять чем-нибудь руки и голову, и Соло переставляет на место кофейный столик, собирает с паркета крупные осколки разбитой керамической чашки и заодно смахивает пыль с широкой, но практически пустой книжной полки. И вот ему уже кажется, что ему и правда становится легче, что внутри наконец успокаивается, а в следующий момент он одним неосторожным движением смахивает с полки декоративную вазочку - сломанное предплечье уже срослось, но левая рука всё ещё остается жутко неловкой, - и она, как и стоило ожидать, разбивается вдребезги. Наполеон шипит от внезапно нахлынувшей злости, с силой бьет кулаком по полке и тут же охает от резкой, сверлящей боли в месте недавно зажившего перелома. В ту же секунду стена, отгородившая его самого от его же чувств, падает, рушится в одно мгновение, и восстановить её снова не представляется возможным. Пульсирующую болью руку Соло прижимает к животу, точно пытается её убаюкать, а другой зажимает себе рот и тихо скулит, оседая на пол. Курякин, который прислушивается к шуму возни в гостиной последние минут пять, срывается с места и застывает в гостином проеме. Американец хрипит что-то неразборчивое, прося Илью убраться куда подальше, потому что ему стыдно, потому что в таком состоянии его не должен видеть никто. Перед глазами у Соло всё расплывается, и он понимает, что как-то незаметно для себя успел разреветься, точно сопливая девчонка. Правда, заставить себя прекратить у Наполеона не выходит. Он только всхлипывает и пытается стереть со щек злые горячие слезы. Лица Курякина он разглядеть не может, но почти уверен, что смотреть на него сейчас ему просто противно. Илья медленно подходит к американцу - тот и не пытается отодвинуться, только давится истерично резкими вздохами, - опускается то ли на колени, то ли корточки, и одним более чем настойчивым движением сгребает Соло в охапку и прижимает к себе. - Тише ты, - бормочет Курякин, и от волнения его акцент становится все явственнее. Наполеон утыкается носом в сильное плечо и пытается унять нервную дрожь. Он злится на себя, на тех, кто довел его до такого состояния, и едва ли не подвывает от все нарастающей внутреннего напряжения. Зажмуривается, цепляется пальцами в рубашку Ильи до побелевших костяшек и быстро, тяжело дышит. Со временем Соло отпускает. Он трется щекой о жесткую ткань, и его постепенно отпускает. Наполеон прекращает всхлипывать, начинает дышать ровнее, но Илью от себя не отпихивает. Курякин молчит, чувствуя, что рубашка на плече промокла насквозь, и боится вдохнуть поглубже, чтобы не спугнуть Наполеона и не сделать только хуже. Рот он открывает спустя минут пятнадцать, не меньше. К этому времени все внутри Соло точно перегорает, и он затихает, а Илья ненадолго избавляется от прилипчивого чувства вины. - Всё в порядке? - спрашивает русский, пусть и понимает, как глупо звучит такой вопрос. Это понимает и Наполеон, но его почему-то не тянет истерично расхохотаться. Он только отодвигается от Ильи, отрывается от плеча и кивает в ответ.