моё море

С приходом весны волосы Юнги становятся клубничного цвета. Чонгук думает, что в этом есть какой-то тайный смысл. Это же Юнги, тут по-другому просто не бывает. — Этот цвет тебе не идёт, хён, — говорит Чонгук, бросая рюкзак на пол. — С ним ты выглядишь чуть меньшим мудаком, чем на самом деле, а обманывать людей не хорошо. — И в какой цвет мне тогда стоит покраситься? — раздраженно бросает Юнги, потому что какого-то черта ему важно мнение Чонгука. Младший, наконец, признает, что он мудак, при чем вселенских масштабов, но отчего-то его триумф имеет горький привкус. — Синий. Как океан. Или как небо. — Чонгук набирает в легкие побольше воздуха и продолжает. — Ты похож на океан, хен. Такой же дохуя загадочный и, чем ближе подбираешься к твоей сути, тем темнее становишься. — Боже, какая гейская метафора. — Смеется Чимин, сидящий впереди них. — После такого ты обязан сделать предложение Юнги. — Иди к черту, — бросает Юнги сразу им обоим. — Ненавижу океаны, — добавляет он. У Чонгука сводит пальцы от желания погладить клубничные пряди. Но Юнги не позволит, тут даже думать нечего. Одна маленькая победа Чонгука ничего не меняет. Они все ещё не близки. Они все ещё даже не друзья. Просто Юнги ненавидит его чуточку меньше, чем раньше, а Чонгуку кажется, что любить его больше уже нельзя. Ему хочется узнать старшего. Узнать, что его так сломало и о чем он мечтает, над какими фильмами он смеется, в какие города влюблен, как он жмурится, когда смеется, и как задыхается от поцелуев. Любить того, кто тебя не любит, чертовски не круто. Чонгук почти уверен, что никогда не узнает ответы на свои вопросы и никогда не потрогает клубничные пряди с нежностью, искрящей на кончиках пальцев. Он гребанный Икар, полюбивший бога лишь для того, чтобы в конце упасть в море. — Есть ли хоть что-то, что ты не ненавидишь? — спрашивает Чонгук. Юнги ухмыляется хищно и наклоняется к младшему: — Ты, — горячий шепот опаляет кожу Чонгука. Его бросает в жар и дрожь. В ногах появляется предательская слабость, и он благодарен всем богам за то, что сидит, потому что иначе непременно бы упал. Юнги творит какую-то неведомую хуйню. Необъяснимо, но факт: им обоим это до мурашек нравится.

***

Больно.больно.больно. Демоны извиваются в ритуальной пляске. Юнги мечется по квартире и воет на своем, зверином: ночь с десятого на одиннадцатое марта подкралась незаметно. Юнги задыхается, собирает локтями и коленями все острые углы, бросается на стены. Они давят его, как таракана. Он всхлипывает и путается пальцами в клубничных прядях, желая вырвать их. Между книжных страниц так маняще блестит лезвие, единственное уцелевшее во время недавних ревизий Намджуна. Оно гладкое и холодное. Желание искрит на кончиках пальцев Юнги, ему впору шипеть «моя прелесть», глядя на тайник. Мысленно он уже сжимает металл в руках, прижимает к бледной коже на запястье и проводит полосу. Порез жжет. Юнги завороженно смотрит на фантомные алые капли, отчетливо видит их на светлой мебели и отчаянно трясет головой. Так нельзя. Кому-то когда-то он обещал, что больше не будет этого делать. Наверное, это было в другой жизни. Он не помнит ни лиц, ни имен. Он - черная дыра, обшитая кожей. Пустота течет по его венам, из глаз капает тоже соленая пустота. Пустота скалится ему из зеркала. Юнги бьет, не задумываясь. Слышится звон битого стекла, а потом Юнги видит серебристые осколки неба, рассыпанные по полу. Он должен его собрать. Юнги пальцами хватается за острые треугольники, пачкая их чем-то красным, и лихорадочно шепчет: — моенебомоенебомоенебомоенебо… В комнату врываются два парня. Их лица кажутся ему смутно знакомыми. Он смотрит на них с болью и обидой и кричит: — Помогите же мне! Чонгук смело подходит к Юнги, опускается рядом на корточки и, глядя парню в глаза, разжимает его пальцы. Осколок зеркала падает и разбивается на несколько мелких. — Мое небо, — всхлипывает Юнги. Чонгук притягивает его к себе, успокаивающе гладя по плечам, и тихо шепчет: — Я подарю тебе новое.

***

К моменту, когда они садятся в автобус, Юнги уже приходит в себя. Он помнит свое имя, узнает Чонгука рядом с собой и изо всех сил старается не думать ни о чем. На дисплее телефона два часа ночи. Тьма за окном нежно обнимает автобус, бороздящий асфальтовое море. Но ей ни за что не сравниться с густой зловонной жижей у Юнги внутри. Они сидят на задних сидениях. Чонгук спит, положив голову старшему на колени. Юнги перебирает пряди его волос и все ещё изо всех сил старается ни о чем не думать. Рядом с Чонгуком он может дышать, а больше ему ничего и не надо. Израненные ладони ужасно саднит. Юнги чуть ли не впервые в жизни старается не фокусироваться на боли, предпочитая наблюдать за спящим мальчишкой. Он смешно морщится во сне и пускает слюни. В жизни Чонгук старается быть крутым перцем (насколько это возможно, когда рядом Юнги), а сейчас он до безумия уютный и домашний. Юнги хочет, чтобы этот миг, это наваждение не кончалось. Он чувствует себя (почти) живым.

***

Небо на рассвете нежно-розовое. Чонгук жмурится слегка сонно, подставляя щеки под апельсиновые лучи встающего солнца. Голова у него после сна тяжелая, а у старшего в плече прям магнит какой-то, понимаете? Чонгук ничего не может поделать с этим притяжением и уютно устраивается. Юнги и не против совсем. Непослушные волосы младшего щекочут шею, но ему это даже нравится. — Я чувствую себя счастливым, хен, — сонно бормочет Чонгук куда-то в ключицу Юнги. — Везет же тебе, — задумчиво тянет старший, не сводя глаз с горизонта. Дорожка из жидкого золота делит морскую гладь на две половины. У Юнги в руках букет из первоцветов, которые он нарвал по дороге от автостанции. Он разувается и по щиколотку заходит в воду. Прибой обжигает холодом, да так сильно, что хочется материться. Юнги бросает цветы в воду, они рассыпаются кружевом на розоватой в рассветных лучах водной глади. — Я скучаю, мам. — Шепчет Юнги волнам. — Я чертовски скучаю. Иногда мне кажется, что я схожу с ума от тоски. Я хочу попробовать стать счастливым, мам. Можно? Прибой отвечает ему немым согласием... Когда он возвращается к Чонгуку, щеки Юнги соленые то ли от моря, то ли от слез. Он притягивает младшего в свои объятия и целует в макушку. С резвостью, которая удивляет их обоих. — Пидор, — беззлобно бросает Чонгук, пряча лицо у Юнги на груди. — От пидора слышу, — парирует Юнги, зарываясь носом в волосы младшего. От этого запаха у Юнги рвет крышу. Он целует Чонгука. Грубо и неумело сминая чужие губы, проникая языком в чужой рот. Чонгук цепляется пальцами за его рубашку, возбуждено выдыхая. Юнги кусает чужие губы, а после лижет место укуса, прижимает к себе так сильно, что даже если захочешь — не высвободишься. — Ненавижу… тебя… — бормочет Чонгук между поцелуями, — думаешь… можно… целовать… просто потому… что тебе захотелось… Ах! — Чонгук не смог сдержать стон, когда Юнги шлепнул его по ягодицам. Старший жадно целует его шею, спускаясь все ниже и ниже, собираясь искупить свою вину за всю боль.