моё море

Юнги не хочет, чтобы Чонгук подобрался еще хоть на сантиметр ближе (ближе — только под кожу, а это для обоих смертельно). Младший и так засунул руку ему по локоть в грудь, а Юнги не в восторге от того, что кто-то вроде него лапает его внутренности, сдирает корку со старых царапин, жжет пальцы кислотой, что у него вместо крови, и впивается ногтями в обугленные края дыры. И вроде в теории больнее уже быть не может, но Юнги не горит желанием проверять, а потому Чонгуку нет места в его персональном аду. блядство. Чонгук встречает его у входа в школу и смотрит побитой псиной, глазами спрашивая: ты в порядке, хен? Юнги надменно поднимает бровь и проходит мимо. Чонгук остается на улице и даже не прожигает спину взглядом, так что можно решить, что Юнги опять себе все надумал. Чон не ласковый мальчик-зайчик, это уже понятно, и Юнги понятия не имеет, чего от него ожидать. Чонгуку будет больно. Юнги это точно знает, потому что он по-другому не умеет. У него даже имя обязывает: скребет по гортани чем-то горько-соленным и срывается с губ криком чайки. Юнги помнит, как утопали босые ноги в песке, как океан, тогда еще ласковый любимец, радостно лизал ступни, как солнце целовало бронзовую кожу. Помнит россыпь веснушек на щеках и ещё тёмные волосы. Память — проклятье Юнги, поэтому что-то прошедшее до сих пор у него болит. Юнги ненавидит океан. И солнце. И свои пепельные волосы. Лишь имя, в котором по-прежнему кричат чайки, напоминает о прошлом. А потом, сидя в кабинете, Юнги не знает, куда деть глаза. Неловкость между ним и Чонгуком густая, вязкая и липнет к ним, как одежда к телу в знойный июльский день. Юнги хочется по примеру страусов спрятать голову в песок, лишь бы только не пересекаться случайно взглядами, не касаться друг друга руками. Их парта неожиданно становится очень тесной, а Чонгук крышесносно близким. Юнги волнами обдает жаром. Неожиданно младший берёт его руку и поворачивает ладонью вверх. Юнги кажется, что весь класс смотрит сейчас на них, ведь в этом простом жесте столько гейства. Чонгук сдвигает меридианы фенечек ближе к предплечью, обнажая кружево шрамов на бледном запястье. Юнги чувствует себя голым. Давится воздухом и чем-то отдалено похожим на какого хуя ты вытворяешь? Чонгук недовольно хмурится, обводя по контуру прямоугольник пластыря, который прячет от любопытных глаз ещё совсем свежий порез. Младший достаёт из пенала чёрную гелевую ручку и рисует звезду. У Чонгука теплые руки. Осознание этого бьет кувалдой по затылку Юнги, и, пожалуй, именно с этого момента все в их недо-отношениях катится к чертям. На месте шрамов одно за другим расцветают созвездия. Слегка кривоватые, но от этого ещё более прекрасные. Юнги больно дышать. Он не умеет в дружбу. Юнги умеет быть последней сукой, а вот другом — нет. Но что делать, если отчаянно хочется? Юнги не знает. Юнги вообще теперь ничего не знает. Ему хочется вывернуться наизнанку и внутренностями по асфальту скрести. Рядом с Чонгуком даже живущий в нем Люцифер становится ласковым щенком. Между ними больше нет никакого чернильного океана, а пляшущие ритуальные танцы демоны ушли на покой. Остались только Чонгук, Юнги и его страх, что кому-то из них снова будет больно.