Freak

«Это даже не намек, Пасифика, это открытое предложение и издёвка! Она еще и сроки указывает» — она комкает письмо в руках и бросает подальше в ящик стола — «я, наверное, не на помойке себя нашла, чтобы просто взять и приехать к почти незнакомому человеку». Пасифика вновь расправляет письмо (грязный листок дешевой бумаги, целованный пудрово-розовой помадой) и перечитывает, чтобы еще раз удивиться развязности и бестактности Мейбл Пайнс. «Эй, Пас» — Нортвест уже тошнит от обращения, — «как насчет смотаться ко мне в Калифорнию? Я, знаешь, в последнее время переживаю за тебя и твое психическое здоровье, помню тебя с прошлого лета (хэй, нам уже 18, такие взрослые) выглядела ты не очень, бледная как смерть» — ее передергивает: чертова туча смайликов! — «в общем, думаю, тебе бы стоило отдохнуть от своих нереально-запредельно-очень-слишком-чересчур строгих родителей. У нас круто: пляжи, солнышко, Лана Дель Рей, кола и тусовки. Тебе понравятся мои друзья, они классные. Ах да, сроки. Жду тебя до 21 июня, как только прибудешь — звони-звони. Твоя спасительница, Мейбл Пайнс». Пасифика смотрит в календарь — 20 июня. Она вспоминает: ну какие там «тусовки», выпивка и Калифорния, если у нее свадьба через неделю? Свадьба! Хах, Пасифику трясет, когда она вспоминает жениха — Гидеон Глифул, отец которого стал слишком богат, чтобы все купюры сразу помещались в кошелек. Вообще-то она очень-очень хочет в Калифорнию к ненормальной Мейбл, ведь перспектива попробовать жизнь на вкус кажется ей гораздо более радужной, нежели выходить замуж за белобрысого карлика. Она складывает вещи в мятный чемодан на колесиках: билеты на самолет забронированы, купальники сложены аккуратной стопочкой (как же, Пасифика Нортвест), а топики и шорты переступают все нормы приличия. Родители будут недовольны. Даже слишком. Но кто им скажет? Пасифика выходит из дома в два часа ночи, надев платок и темные очки — любимая маскировка. Вызванное такси глухо сигналит, и она запрыгивает в него быстрее стрелы.

***

— Я так и знала. Иди ко мне, — Пасифика смущенно (чёрт) подходит ближе, и Мейбл обнимает ее, оставляя на ключицах и шее свой особенный аромат, — я даже успела накрутить себе, что ты не приедешь… — Еще бы я не приехала. Они обнимаются, стоя на посадочной полосе, а мурашки рассыпаются сами собой. Звезды поневоле становятся свидетелями того, как неловко сомкнулись руки Пасифики вокруг талии Мейбл Пайнс. Светает. «Она изменилась» — проскальзывает у Пасифики. У Мейбл в ушах неоновые гвоздики-звезды, волосы, собранные в тугой хвост (разноцветные пряди слегка касаются щеки), в носу кольцо и тату в виде треугольника на затылке. Просто Пасифика тогда не видела их все. В машине она громко подпевает радио, но Пасифике не по себе: она едет в старой машине с фриком, чудачкой, которая мчится по мокрому шоссе под сто пятьдесят. Но когда она озвучивает свои опасения вслух, Мейбл закуривает сигарету (не вяжется это как-то с детской розовой помадой) и делает вид, что не слышит. Пасифике затея приехать сюда уже не кажется такой приторной, стоит ей увидеть условия своего проживания, которые явно не «всё включено»: облупившаяся фиолетовая краска в прихожей, потертая мебель и раскиданные по полу кожаные ботинки вперемешку с туфлями на высоченных каблуках. «У нее, кажется, совсем нет вкуса» — думает она, смотря на этот бардак. Когда Пайнс снимает розовую косуху и уходит на кухню, Пасифике открывается разрисованная спина со всякими пони и радугами. Да, конечно, Мейбл, почему бы не надеть под куртку один лишь лифчик? Это ведь нормально. Но когда она замечает ее взгляд на кружевном бюстгальтере, совсем не смущается, лишь ухмыляется: — Кого стесняться? — Просто… у нас так не… — гладит ручку чемодана Пасифика. — Мы в Калифорнии, детка, — Мейбл садится на кухонную столешницу, развязывая ботинки и кидая их в прихожую, — тут и голыми ходят. Могу показать. — Нет, спасибо, — пытается тактично отказаться она. — Не любишь, когда люди производят впечатление? Что ж, — Пайнс спрыгивает со столешницы и как можно нахальнее произносит: — дивана у нас нет, а кровать всего одна. На креслах спать неудобно. — К чему всё это? — Что ты имеешь ввиду? — делает вид, что не понимает. — К чему этот лифчик, одна кровать и твоя развязность? Пытаешься намекнуть на то, что лесбиянка? — Нет, я просто фрик. Меня тут все так называют. Я привыкла быть такой, — Мейбл улыбается, — а кровать действительно одна. — Я не вожу с собой надувные матрасы, но в следующий раз обязательно. — Если понадобится, — проводит ее взглядом Мейбл и на ходу расстегивает лифчик, — сейчас всего четыре утра, может продрыхнем до двенадцати? — Только если ты наденешь пижаму. Извини, не валяюсь с голыми девушками в кровати, — Пасифика снимает туфли и идет в спальню, якобы презрительно отворачиваясь. — Естественно, блять. Пижаму. Пасифика смеется, когда видит эту «пижаму»: прозрачная черная майка и такие же шорты. Фигурка, кстати, ничего. И почему она об этом подумала? Нет-нет, она сюда приехала не для того, чтобы рассматривать чужие прелести, или еще хуже признаться себе в лесбийских наклонностях… просто Пасифика окинула ее оценивающим взглядом, немного хищным (с чего бы?), таким взглядом, каким смотрят на торт в кондитерской. Несомненно, этот тортик был совсем не так плох, как ей показалось. Просто слишком терпкий, шоколадный, а Пасифика любит нежные, с ягодной глазурью и сливками. — Где здесь туалет? — спрашивает она, доставая из чемодана футболку и джинсы. — Я отвернусь, — закатывает глаза Мейбл, — ты совсем как маленькая. Пасифика вздыхает и по очереди стягивает одежду. Но та даже не думает отворачиваться, лишь ложиться на кровать и наблюдает оттуда. Так, конечно, не смотрят на торты или тем более пиццу, так смотрят на голую девушку, как бы иронично не звучало. — Это немного интимно, не? — вздергивает бровью Нортвест. — Я уже и так всё видела. — Это не оправдание, блин. — Просто ложись спать, — указывает на соседнее место она. — А разные одеяла? Ты про такое слышала? — Больше нет, прости, — смеётся.

***

Когда Пасифика просыпается, Мейбл нет под одеялом (никто не перетянул его на себя), но зато она сидит на подоконнике с открытым окном и закуривает из пачки, валяющейся неподалеку. Тонкие сигаретки, с приятным послевкусием, те, без которых Мейбл не Мейбл. — Почему ты куришь? — вытягивается на кровати Пасифика. — Понимаешь, — начала Мейбл, — еще год назад я была вся такая «девочка-ангелочек в свитерах и с леденцами», а потом… я попала в тату-салон. Меня всю обкололи, родители кричали, Диппер кричал. А я смеялась им в лицо. После этого у меня появились друзья, которые пили и курили. Я влилась в компанию, ушла из дома, жила на улице. И этот дом достался мне случайно. Просто один дружок разбился на байке, а ключи от его дома были у моей подруги. И с тех пор я тут живу. — По крайней мере, у тебя есть интересная история, — фыркает она и садится. — Хочешь попробовать? Ты же не курила никогда, росла в теплице, — Мейбл вытаскивает очередную сигарету и жестом зовет ее к себе. Пасифика колеблется с минуту, но затем, с какими-то пустыми глазами берет предложенную сигарету и зажигает. Ей, в последнее время, уже совсем нечего терять — сбежала от названного жениха, видела Мейбл без лифчика и вроде как проспала с ней в одной кровати до добрых двенадцати утра. С гребанной простолюдинкой, с обыкновенной дерзкой девкой, о которых ее всегда предупреждали родители, говоря, что такие непременно лесбиянки. — И всё-таки, почему ты приехала? Мейбл спрашивает в самый неподходящий момент: подружка захлебывается едким дымом и еле жива. Пасифике кажется, что ей не хватит воздуха чтобы выжить, поэтому закашливается и жадно хватает ртом кислород из форточки. А затем, придя в себя, сдавленно отвечает: — Ну, в общем-то, я приехала потому, что меня хотели насильно выдать замуж за Гидеона Глифула, это… — Не продолжай! — перебивает она, — Я знаю этого идиота. У него родители разбогатели. Он клеился ко мне до пятнадцати, тогда я просто сказала ему, что он всего лишь жирный придурок с завышенным ЧСВ. Шлю всех болванов лесом, нахрен надо. — А я так не могу. — Почему? — Мейбл пододвигается ближе, кладя свои ноги на ноги Пасифики. — Родители. Если я «пошлю всех болванов лесом», то мне не поздоровится, — она затягивается во второй раз, — а вообще, знаешь, то, что я здесь уже обеспечивает мне пожизненное заточение в одном из темных чуланов поместья. — Ты собираешься возвращаться домой? Пасифика сглатывает слюну, но горло вновь пересохло, будто она съела песка. — Наверное. Мейбл ухмыляется: этот ответ был слишком очевиден. Пасифика Нортвест — самая предсказуемая из всех ранее встречавшихся. А встречались многие: одуванчики, панки, недотроги и жалкие. Но, кажется, эта совершенно новый вид, ранее ей не встречавшийся. — Пойдем по моллу прогуляемся, а потом на пляж заглянем?

***

Пасифика знает, что будет что-то вроде «посвящения» — без тату ее из Калифорнии не отпустят, это же чертов фрик. — О татуировке не может быть и речи! — сопротивляется она, когда Мейбл под локоть ведет ее в тату-салон. — По глазам вижу, что хочешь. Пайнс берет ее ладони в свои. Определенно, если бы Мейбл была шоколадным тортом, то у Пасифики была бы аллергия на шоколад. — Нет. Нет-нет-нет! — А если на… Пасифика становится красной не то от возмущения, не то от двузначного намека: — Там тоже! — Я имела ввиду внутреннюю сторону бедра, извращенка, — Мейбл сдается и хохочет ей в лицо. — Я… — Пасифика запинается, — хорошо. Но это только ради тебя. Нортвест выгибается как кошка, когда Мейбл задирает шорты за нее и показывает, куда нужно сделать тату, а потом из сумки достает эскиз. Что? Она просто носит в сумке эскизы для тату, или Пасифика какая-то особенная? — Какой это язык? Мейбл, конечно же, прекрасно знает, что там написано, как это переводится и почему эскиз делался заранее. — Латынь. — Перевод? — хмыкает она. — Потом скажу. Пасифика смотрит на нее в стиле: «Ты просто невыносима», но потом послушно садится в кресло. У Мейбл есть целый час, чтобы налюбоваться на этот возмутительный взгляд и белые, незагорелые колени.

***

— Знаешь, мы могли бы просто сходить в бар и выпить по скотчу или тёрке, не знаю твои предпочтения, — подытоживает Мейбл, пялясь на ее декольте. — Я не пью со знакомыми, но ты особенная. Мейбл готова разразиться океанами своей безграничной любви и словами: «О да, детка», но лишь ведет бровью. — Особенная знакомая? Не гёрлфренд ли? Просто «подружка» как-то пошловато звучит, — она цокает языком, проколотым какой-то железкой. — Я сомневаюсь что ты позвала меня сюда дружбы ради, — открыто объявляет Пасифика, а Мейбл крутится, держась за фонарь как за шест. — Провокация. Но в чем-то ты права, — она равняется с ней.

***

В баре темно и накурено, продавцы с пакетиками травы лезут со всех сторон, и Пасифика жмется поближе. Столики по углам забиты дешевыми проститутками, и просто содержанками на недельку, чьи платья раскидывают по залу блики страз. Она никогда не ходила в настолько распущенные клубы. — Тёрку и скотч, — пытается докричаться до бармена Мейбл. — Что? — орет тот. — Тёрку и скотч, блять, — грубовато отвечает она, болтая ногами. — Детка, не злись, — подмигивает он. Пасифика потягивает скотч, наблюдает за парочками у туалетов и внимательно следит за Мейбл, флиртующей с барменом и оставляющей ему свой номер. Кажется, ей совершенно все равно с кем спать. Она хвастается своими татуировками, оставляет жакет на спинке стула и хватает Пасифику за запястье: — Идем танцевать. Пасифика улыбается под действием виски, хватается Мейбл за шею, а та двигает бедрами в такт. Они сливаются с толпой, не замечают ничего вокруг и смотрят друг другу в глаза. У Мейбл они сияют огоньками прожекторов. Кажется, жар приливает к вискам и голова так сильно идет кругом, что хочется смазать большим пальцем алую глянцевую помаду Мейбл. — Ты чертовски привлекательна и я не могу ничего с этим поделать, — она запускает пальцы в ее разноцветные волосы. — Так все говорят, — Мейбл целует ее в мочку уха, но все-таки срывается и закусывает нижнюю губу. — Я не все, — шепчет она ей в шею. — Ну да, ты единственная с кем я спала в одной кровати без потрахушек, — она скользит языком по верхней губе. — А надувной матрас у тебя все-таки был? — Пасифика заранее знает ответ, лишь вцепляется пальцами в ее бедра сильнее. — Конечно. Музыка растекается по залу, полном подростков, наркоторговцев и ночных бабочек, но, кажется, их это сейчас совсем не волнует. Их не волнует, что играет резкая песня без намека на романтичность. Их не волнует, что подумают остальные. Всё, без остатка. Кабинки туалетов полны народу. Они идут до машины, нетерпеливо ощупывая каждый сантиметр тела друг друга, словно боясь что-то пропустить. Пасифика ногтями царапает ее спину (жакет остался на память бармену), а Мейбл кидает ее на заднее сиденье машины. — Господи, почему ты так сводишь меня с ума? — она заправляет прядь лежащей снизу Пасифики за ухо, и старается держать себя в руках. На самом деле, сейчас от голубого топа Нортвест совсем ничего не останется, а помада Мейбл размазалась по щекам и подбородку. У Пасифики неплохой язык, которым она умело пользуется: проводит по ямочке на ключицах, твердому соску и пупку. Вместе им совсем неплохо.

***

Мейбл называет такой секс «секс на скорую руку» и отпускает пошлые шуточки всю дорогу домой. Она сидит за рулем в одном лишь белье, позволяя Пасифике рассмотреть его во всех подробностях, которые так и не удалось узнать во время соития на заднем сиденье: в розово-серую полоску, с нелепым бантиком и кружевом по кайме. — Я думала, что здесь будет весело, но не настолько, — ухмыляется она, накидывая Мейбл на плечи свою белую рубашку. — Это еще что! — она смеется и не попадает ключом в дверь с первого раза.

Конечно, Пасифика не любит чересчур сладкие шоколадные торты с вовсе не нежной посыпкой, но один из них сразил наповал одним лишь видом. Конечно, Мейбл не любит торты в принципе, отдавая предпочтение голым девушкам, но один, с ягодным послевкусием, однозначно приглянулся.