Не отпускай мою руку

Свист колес пронзил ее голову с такой силой, что не осталось ни одной нормальной мысли, все перемешалось и не было возможности хоть на секунду осознать, что произошло в тот роковой момент. Она зажмурила глаза и закрыла лицо холодными ладонями, не решаясь смотреть на несущуюся прямо на нее машину и будучи не в состоянии сделать хотя бы шаг в сторону, чтобы избежать собственной неотвратимой судьбы. Она глубоко вдохнула… …а потом мир перед глазами исчез, как исчезает мираж. Потух, как потухает свеча. Не было ничего, кроме всепоглощающей темноты. Где-то далеко, в другом измерении, раздавались чьи-то голоса, незнакомые, взволнованные и испуганные. Они говорили о ней, о ее жизни, о том, кто она, и о том, что жизнь — тяжелая штука. Она ничего не понимала, ничего не видела. Веки были слишком тяжелыми и не хотели подниматься, а голоса с каждой секундой становились все громче и назойливее. Раздражали. Она не могла даже пошевелиться и не чувствовала себя. Это пугало так же сильно, как пугают страшилки маленьких детей. Пугало так, что хотелось без оглядки бежать, не останавливаться и не оборачиваться. Она изо всех сил пыталась подняться или хотя бы просто открыть глаза, но ничего не получалось. И от этой беспомощности хотелось плакать и кричать, карабкаясь на стены и разбивая посуду. Ее мира больше не существовало, а слова незнакомого человека в белом халате звучали как приговор: «Мне очень жаль, но ты больше не сможешь ходить». Ему совсем не жаль, просто это формальность, которую он должен был соблюдать. И ему практически ничего не стоило произнести эти слова, поставившие крест на ее прежней жизни. Все кануло в небытие. Маринетт резко распахнула глаза, жадно глотая ртом воздух и цепляясь пальцами рук за холодную простынь. Она тяжело дышала, пытаясь забыть то, что видела только что: один и тот же сон, он снился ей с завидной периодичностью, напоминая о том событии, которое перечеркнуло абсолютно все. Маринетт тупо смотрела в потолок и совсем не желала до конца просыпаться, покидать теплую кровать и ехать в столь ненавистный ей коллеж, где Хлоя Буржуа будет вновь развлекаться, издеваясь над ней и в очередной раз напоминая о том, что Маринетт не может ходить. — Маринетт, доброе утро, — квами неожиданно возникла перед ее лицом, ласково улыбаясь. Тикки помахала маленькой ручкой и отлетела в сторону; Маринетт, что-то пробурчав себе под нос, с трудом приняла сидячее положение, взглянула на Тикки и медленно аккуратно стала перебираться на инвалидную коляску, неизменно стоящую около ее кровати, чтобы не отвлекать постоянно родителей. После аварии ее комнату перенесли на первый этаж и убрали все лестницы, кроме главной, ведущей на второй этаж. Маринетт долго сопротивлялась, только переубедить заботливых родителей все равно не вышло. Когда она практически перенесла свое тело на сидение коляски, рука резко соскользнула с подлокотника, и Маринетт с грохотом и сдавленным вскриком упала на деревянный пол, не успев подставить руки и ударившись локтями и подбородком. Несколько секунд тишины длились чересчур долго: Маринетт вся сжалась, хотела приподняться, но замахнулась и со всей силы ударила ладонью по полу, тихо всхлипнув. Слезы мгновенно навернулись на глаза, и сдерживать их было просто невыносимо. Тикки испуганно смотрела на нее, с ужасом осознавая, что худшего начала дня и не придумаешь. Маринетт плакала. Безудержно, навзрыд. Она, наверное, должна была к этому привыкнуть, только привыкнуть к подобному было просто невозможно. Она плакала, рыдала, захлебывалась в своих слезах и была не в силах остановиться. Боль с того самого далекого момента стала неотрывной частью ее самой, но свыкнуться с этой болью и отчаянием, которое всегда сопутствовало, так и не смогла — это было слишком тяжело. Маринетт по-прежнему грезила о том, чтобы вернуть все на круги своя. Она продолжала бить ладонью по полу и, до дрожи стискивая зубы, впивалась ногтями в дерево, не обращая внимания на пытающуюся успокоить ее Тикки. Маринетт слабо ударилась лбом о пол и, на мгновение успокоившись, расплакалась с новой силой. В комнату кто-то постучал, и Тикки сразу же спряталась, чтобы ее не было видно, но Маринетт ничего не ответила, лишь сильнее подавляя рыдания; ее мама зашла к ней спустя секунду и сразу же кинулась к плачущей дочери. — Маринетт, дорогая, не плачь, — женщина сразу же обняла дочь за плечи и прижала к себе, поглаживая по голове и надеясь, что Маринетт сможет взять себя в руки и успокоиться, но она лишь уткнулась в плечо мамы. — Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо.

***

Коллеж был тем самым местом, которое Маринетт ненавидела больше всего на свете. Она проклинала его, и в ее жизни за последние годы не было и дня, когда в ее голове не было кричащей мысли, что она не хотела туда идти, но идти надо было, и это «надо» давило с такой силой, что Маринетт не могла заставить себя хотя бы натянуто улыбнуться даже своей лучшей и единственной подруге Алье, во всем ей помогающей и поддерживающей. Она взглянула на высокое, гордо возвышающееся здание и, устало выдохнув, покатила коляску к вечно открытым дверям, около которых всегда толпились другие ученики. Именно сегодня идти на занятия особенно не хотелось: Алья написала, что она заболела и не сможет сегодня прийти, а это могло означать только то, что для Хлои Буржуа день будет чуть ли не самым лучшим, потому что эта настырная девчонка никогда не упускала возможности поиздеваться над Маринетт. Никто из стоящих около входа учеников не обращал на Маринетт никакого внимания, и ей удалось почти незамеченной проехать внутрь помещения и даже незаметно добраться до почти пустующего класса, где сидели только Хлоя и Сабрина, о чем-то переговариваясь и мерзко хихикая. Они лишь на секунду бросили довольно-насмешливые взгляды в сторону Маринетт и сразу вернулись к своей увлекательной беседе. Маринетт нахмурилась, не понимая, почему же Хлоя даже ничего не сказала ей, какой-нибудь язвительной колкости или чего-то в этом роде, но старалась не придавать этому должного значения, но сердце, отдающее гулкие удары, почему-то твердило, что все это не так просто. Хлоя засмеялась еще более гадко, когда Маринетт заехала на коляске за парту и ее взгляд совершенно случайно упал на доску. Немного корявым крупным почерком там было написано белым мелом: «ИНВАЛИДАМ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО». Маринетт зажала себе рот рукой и набрала в легкие как можно больше воздуха, сначала опустив, а потом зажмурив глаза. На ее парте ножницами было выцарапано жестокое «ИСЧЕЗНИ». За это утро на глаза уже второй раз наворачивались непрошенные слезы, но сейчас Маринетт не могла позволить себе расплакаться перед той, которая и без того смеется над ней из-за каждого неправильного взгляда. Хлоя упивалась беспомощностью Маринетт и открыто насмехалась над ней по своей собственной жалкой прихоти, не веря, что все когда-нибудь возвращается. Хлоя смеялась, Сабрина тихо хихикала, а Маринетт сжимала руки в кулаки и разжимала, не позволяя слезам покатиться из глаз. В класс уже стали приходить люди, но никто из них даже не хотел стереть эту надпись с доски; они просто делали вид, что не замечали этого, потому что идти против Хлои было слишком опасно не только потому, что она могла начать так же смеяться над кем угодно, а потому, что ее отец был мэром Парижа и портить отношения с его дочерью не решился бы ни один здравомыслящий человек, даже если ее выходки не нравились никому. Хлоя подбивала кого-то помимо Сабрины посмеяться вместе с ней, и этот кто-то против воли улыбался, реже — заставлял себя посмеяться. Хлоя еще что-то говорила, так громко и уверенно, как Маринетт сказать никогда не сможет. Она старалась не слышать слов, произносимых Хлоей, не вникать в их смысл и вообще абстрагироваться от всего происходящего. Нападки со стороны дочери мэра происходили каждый день, но то, что произошло сегодня, перешло все границы. Они обе прекрасно это понимали, но Хлоя не собиралась останавливаться, а Маринетт не собиралась ей препятствовать. Но оставлять эту надпись было нельзя, как позволить учителям и директору ее увидеть, а ни Хлоя, ни кто-либо другой стирать ее не собирался. Маринетт, взяв себя в руки, медленно подъехала к высоко висевшей доске и, взяв в дрожащие руки аккуратно положенную губку, стала вытирать написанную белым мелом надпись. Хлоя постаралась на этот раз больше обычного: надпись была жирной, яркой и написана выше, чем следовало бы, чтобы Маринетт не смогла до нее дотянуться. Стереть получилось лишь нижнюю часть букв, но даже так с легкостью можно было понять, что же там было написано. Звонок должен был прозвенеть через семь с половиной минут; Маринетт никогда не смогла бы стереть эту позорную фразу с доски, не имея возможности стоять на ногах. Она под наглый смех Хлои и Сабрины пыталась вытянуть руку как можно выше, но в результате лишь на эмоциях стукнула сжатым кулаком по доске, заставив всех одноклассников, так и не решавшихся помочь ей, обратить на себя внимание. Повисла тишина, которую никто не нарушал ровно до того момента, пока кто-то не открыл дверь в класс и не зашел внутрь, сразу же подойдя к Маринетт. Этот «кто-то», ничего не говоря, взял ее руку в свою, забрал губку и сам вытер остатки фразы. Никто не посмел ничего сказать против — даже Хлоя, которая молча чуть ли не задохнулась от возмущения. — Все в порядке? Маринетт в ответ кивнула, до конца не осознавая, что же сейчас происходило: она тупо смотрела перед собой и видела лишь размытые очертания фигур из-за слез, которые все-таки навернулись на глаза. Адриан, не спрашивая, отвез Маринетт к ее парте. Учительница зашла в кабинет секунду спустя.

***

Этот день ничем не отличался от любого другого дня, кроме как тем, что именно сегодня Адриан практически спас ее. Адриан помог ей. Человек, в которого она была влюблена столько времени, сам обратил на нее внимание и не поддался давлению Хлои Буржуа. Маринетт по-своему сегодня была счастлива, по-своему смогла искренне улыбнуться, и этого было достаточно, чтобы сказать, что сегодня выдался не самый худший день. Хотя все-таки этот день был таким же наполненным отчаянием и болью, и единственный счастливый момент не мог изменить общей картины. Днем Маринетт терпела нападки и издевательства со стороны Хлои, а когда солнце заходило за линию горизонта, она становилась героиней всего города и гуляла по крышам Парижа, наслаждаясь одиночеством и тишиной и считая звезды. Ночное небо и бродячие самовольные кошки были лучшей для нее компанией. Когда родители уже легли спать, Маринетт откинула одеяло в сторону и приняла сидячее положение. — Тикки, — шепотом позвала Маринетт. Квами появилась перед ней в ту же секунду, уже заранее зная, что ей скажут. — Превращение! — И именно эти мгновения — мгновения превращения — были по-настоящему радостными в ее жизни: когда на лице появлялась маска, а ее обычная одежда менялась на красный костюм героини. В этом костюме у Маринетт была реальная возможность ходить. Маринетт могла сама встать, могла ходить, могла чувствовать свои ноги, и она ни за что не променяла бы это ни на что другое. ЛедиБаг ловко выскочила из окна комнаты Маринетт Дюпэн-Чэн и забралась на крышу дома, оглядываясь по сторонам. Сегодня на улицах Парижа было слишком тихо, и никакие акумы не беспокоили горожан. Сегодня все было хорошо. ЛедиБаг прошлась по нескольким, соединяющимся друг с другом крышам и остановилась на краю одной из них. Звезд на небе было не так много, а свет уличных фонарей не достигал такой высоты: она находилась в полной темноте и получала от этого удовольствие. Никто ее не беспокоил. Легкий ветерок дул в лицо, чуть-чуть растрепывая и без того взъерошенные волосы. ЛедиБаг неспешными шагами продолжала свою прогулку. Такие ночи она любила больше собственной жизни. — Леди? — она вздрогнула, услышав такой знакомый голос позади себя, но не повернулась, отчего-то надеясь, что ей просто показалось. — Моя Леди, это и правда ты? — послышались уверенные шаги, и Кот Нуар, положив руку ей на плечо, заставил ее развернуться к себе лицом. Он улыбался, смотря на удивленную ЛедиБаг: она не ожидала встретить своего напарника и друга. — Кот? Что ты здесь делаешь? — она осторожно убрала руку Нуара со своего плеча и отошла на шаг назад. — Почему ты… — У меня к тебе тот же вопрос, моя Леди, — Нуар рассмеялся немного наигранно, но ЛедиБаг не придала этому особого внимания. Она не нашла, что ответить на заданный ей же вопрос, поэтому они по обоюдному согласию просто забыли про него. Кот Нуар не спросил, может ли он присоединиться к ней — он просто пошел рядом; ЛедиБаг не сказала ему, что хотела побыть одна — она просто отвернулась в противоположную сторону. Шли они молча, даже не смотря друг на друга и не думая о том, что молчание, царившее между ними, немного неловкое, и пребывали в собственных мыслях, зацикливаясь на своих проблемах, но не желая делиться ими друг с другом. Эта ночь была прекрасна и нежна. Нуар невзначай коснулся кончиками пальцев тыльной стороны ладони ЛедиБаг, но она, закрыв глаза, решила для себя, что этого не было и ей просто показалось. И Кот больше не решился проявлять какие-то знаки внимания, даже самые незначительные, за этот вечер, потому что его Леди была не в настроении, а он слишком сильно боялся спросить, что же произошло, потому что сердце настойчиво твердило, что она не ответит. Они гуляли, не произнося друг другу ни слова, всю ночь напролет и не хотели расставаться даже тогда, когда первые лучи восходящего солнца появились где-то вдалеке. — Моя Леди, — едва слышно позвал Кот Нуар. — Я хотел бы повторить эту поистине волшебную прогулку. ЛедиБаг улыбнулась: они обязательно ее повторят.