непреднамеренные иллюзии

      Ему бы не просыпаться. Не слышать тяжёлого сдавленного дыхания, едва не касающегося шеи. Не сжимать до боли веки — он спит, спит, и знать не знает, отчего так странно возится Доумеки на соседнем — или всё же его? — футоне, зачем сжимает — до скрипа — челюсти и почему вдруг резко утыкается мокрым лбом между лопаток.       Нет, нет, он не слышит глухого — «Кимихиро?» — голоса и не чувствует, как осторожно касаются странно подрагивающие кончики пальцев бедра. И это не его оголённое плечо горит от выдыхаемого чужим ртом воздуха, и не он сжимается в страхе — только не прекращай! — пока тонкая ткань соскальзывает с тела, обнажая до самых низменных желаний.       И пусть оглушает взбесившаяся дурная кровь, лишь бы не расслышать сквозь синхронные толчки сердец собственное имя, эхом зовущее со всех сторон. Ведь он, Ватануки, спит, и лишь так вгрызается от наслаждения в знакомую руку, заглатывает, мусолит длинные пальцы, и бесстыдно стонет сквозь слюну — «Шизука!» — ведь тот всё равно далеко, где-то на другом конце вселенной, заключённой в маленькой душной комнате, а, может, и, вовсе, в его черепной коробке.       Всё это не с ним, не с ними обоими — Ватануки знает точно, так же, как и то, что завтра для бенто приготовит онигири с тунцом. И Доумеки привычно равнодушно съест всё до крошки, а он не будет даже смотреть на тонкие губы, не касавшиеся никогда чьей-либо, кроме угря, кожи, и лишь в груди стянет, словно бинтами, обманчиво кроткую пустоту.       И Ватануки зажмуривается, вновь, до слёз, пока тяжесть чужого тела ещё не рассеялась туманом иллюзий, пока горячие сухие губы оставляют метки на сердце, а сильные руки удерживают от постыдного бегства.       Только бы не проснуться!       Не очнуться от тёплых родных объятий, не увидеть, как нежно сжимает Доумеки ладонь...       Не его.