непреднамеренные иллюзии

      Каждой ночью Доумеки не один, и он задыхается и раскрывает резким движением сёдзи — там сад.       Влажная тьма стекает тенями кустов ямабуки и гортензии, ложится под ноги зыбким теплом, ластится вдоль позвонков, выдалбливая потом вязь неразрывных линий. Доумеки привычно поводит плечами — что-то жадно дышит в шею, роняя едкую слюну. И пусть он не видит ничего, кроме растушёванных очертаний растений и маняще приоткрытых створок, но чувствует, знает — оглядываться нельзя. И лишь когда пальцы тонут в тепле ещё неостывшего от полуденного солнца дерева, позволяет себе взглянуть в сторону — уродливая тень бессильно кривится в отсвете чистой луны.       Потом — тишина и красное марево завешанного фонаря. Длинный шнурок сладковатого дыма вьётся от вцепившихся в трубку ломких пальцев до жадно дёргающегося кадыка — его кадыка.       Сохнет в глазах, так хочется коснуться переливов шёлка у белого плеча или оголённой лодыжки, бесстыдно манящей припасть.       Нельзя — стает, разбежится дрожащими кругами, а он ещё не нагляделся, не стёр об рёбра беспорядочно рвущегося сердца.       Цвиркнет запоздало цикада под дрогнувшей ногой и встрепенётся тусклым дном осколок луны в запавших пустотой глазах.       — Доумеки?       Ему бы броситься навстречу, схватить, хоть тающий среди теней узорчатый рукав, но тяжелеет дым, душит, тянет прочь, бьётся между пальцев стая призрачных цветков-мотыльков.       Тихо внутри — лишь рвётся из груди ржавым кашлем смех.       В ладони влажный, пропахший табаком лоскут шёлка.       Лопает тьма, обнажая начинку извечного неба.       Каждым утром Доумеки просыпается не один и нет им — одиноким рассветам — числа.