1.
7 марта 2016 г., 01:12
"Вот зачем я ношу браслеты во все запястье. И не сплю часами, и все говорю часами. Если существует на свете счастье, то это счастье Пахнет твоими мокрыми волосами." Вера Полозкова.
Сехун падает задницей на пол и сгибает ноги в коленях, прижимая их к груди. Глаза его широко распахнуты и дрожащими зрачками смотрят куда-то во мрак, который постепенно становится прозрачно мутным, густым, как кашица из мокрого пепла. В горле клокочет, хочет вырваться, но парень совсем окоченел. Сидит, сжимает сухими пальцами острые коленки и мелко вздрагивает всем телом. Надсадно скулит, кривя губы в тонкую алую нитку. Зачем-то сдерживается, зачем-то прямит спину по натянутой струнке, точно отчитывается перед матерью: “У меня все хорошо”. Волю он себе дает, когда по щекам все же скатывается пара соленых капель и копится в уголках губ. Лицо тут же искажается безобразно, рот кривится в оскале, а руки ползут в безбожно яркие, радужные волосы. Больно. В застывшем воздухе раздается первый всхлип. Затем еще один, и еще, и еще, пока Сехун не срывается и не начинает рыдать в голос. Больно больно больно. Отросшие, поломанные ногти впиваются в кожу головы, он сгибается, опускаясь между колен, и его трясет уже крупно. Его просто колотит, чуть ли не подбрасывает на этом осточертелом паркете. Больно, плохо, Сехуну будто хотят сделать прямой массаж сердца, но давят слишком низко, в солнечное сплетение, и ломают нахуй все кости – грудину, ребра. Сдавливают все, крошат, а осколки ранят изнутри и кожу вспарывают, вонзаются в легкие поломанными лучиками снежинок, которые сейчас падают там, за задернутыми шторой окнами. Сехун не выглядывал на улицу – о погоде ему сообщила заставка его самсунга. Яркость экрана на минимуме, обои черные, с квадратиками вырезанного текста в тамблеровском стиле. И сам юноша так по-тамблеровски откидывает голову назад, стукаясь мягким затылком о стену, закрывает лицо ладонями и кричит. Раньше ему было просто прикольно вникать во всю эту по элегантному серую грусть софт-гранжа. Но сейчас нет. Сейчас его это не ебет. Сейчас в нем жирной оберткой из под дукбокки комкается боль: вязкая и тягучая. Голову распирают вопросы. Их много, но все они похожи один на другой и имеют общий смысл: “Любил ли?” Голос скачет и срывается, Сехун давится слезами и закашливается, вытирая подолом футболки влагу, которая течет отовсюду, разве только не из ушей. “Я отпустил тебя. И тебе следует меня отпустить.” Прошла неделя после их переписки с Чонином, в которой они вроде бы распрощались, в которой Сехун вроде бы пообещал отпустить и больше не плакать. Но не выходит. В том большом ответном сообщении должны были быть ответы на вопросы младшего, и он, кажется, находит их, успокаивается на некоторое время. “Кажется, я уже не люблю тебя. Или люблю. Не будем об этом.” Но потом Сехун понимает, что ничерта. И продолжает копаться внутри: в себе, в переписках, в воспоминаниях. Продолжает задавать себе один и тот же набор вопросов: хороший Чонин или плохой? Специально ли вел себя так погано, чтобы Сехун первый взвыл от невозможности и ушел сам? Специально ли вел себя так погано после их расставания, потому что заботился о Сехуне? Чтобы в Сехуне не проснулась жалость и сомнения, чтобы ему не было больнее. Или действительно мудак? “Дело даже не в измене… Просто отношения уже изжили себя.” Да, Сехун винит Кима. Винит, ненавидит, потом любит, потом опять ненавидит и опять любит. Но в отношениях всегда виноваты оба, в большей или меньшей степени, но оба. И если Чонин и мудак, то Сехун - шлюха.***
Это случилось под Новый год. Чонин тогда уже как месяц вел себя не совсем нормально для Сехуна. И совсем ненормально на деле. Пропадал, игнорировал, приходил домой под ночь, шлялся с друзьями, а Сехуну время уделить – нет. А еще у них не было секса где-то пятьдесят дней. О тогда совершенно целенаправленно пришел в клуб. Почему-то особо не вырядился, да и вообще был словно банковский клерк. Заказав себе "911", он подсел к первому попавшемуся парню и завел разговор. А через полчаса уже нетерпеливо скулил под безликим, тяжелым телом, прося о большем, пока его грубо втрахивали в пахнущие лавандовым кондиционером простыни с мельтешащим геометрическим рисунком. Вернувшись в пустую квартиру этой же ночью, парень принял душ, спокойно встретил Кима, обнял его, чмокнул в щеку и ушел спать. Такое повторилось еще два раза. Поначалу помогало, чувства Сехуна вроде притупились, но очень ненадолго. Ему все равно не хватало Чонина, он с ума сходил, маялся днями, пытался проводить излишки времени с друзьями. Но все не то. Внутри ныло и зудело, болело очень сильно, а потом еще и начало противно тянуть под сердцем вязким чувством вины. Вины вины вины. Стыда, предательства, вины. А Чонин вообще перестал появляться дома. И у себя, и у Сехуна. Перестал выходить на контакт. Появился он пятого января, как ни в чем не бывало со своим: “Привет, малыш, ну как ты?” У Сехуна тогда внутри сломалось. Залилось черным, схлынуло через край и выплеснулось кровоподтеками. Сехун высказал все и предложил расстаться. Чонин не сказал ничего против и просто отпустил. Сехун не забыл признаться в изменах, собрал вещи и ушел.***
Когда на часах четыре утра, парень собирает себя с пола, крепко цепляясь прозрачными подушечками пальцев за плывущую стену. В глазах резко темнеет, но Сехуну становится только светлее от вспыхнувших звездочек. Кажется, он даже сумел различить созвездие кошки. Голова идет кругом, словно парня закружили в поддержке, а потом скинули с рук. Глухо, сухо, в животе тянет. О падает вперед, успев выставить руки, чтобы упереться ими в край кровати. На теплое одеяло падают сорвавшиеся с бесцветных ресниц капли и оставляют на ткани мокрые кружочки. Сехун кажется себе настолько жалким, что сможет уместиться в одном таком, свернувшись калачиком. Он стоит так минуты три, затем заползает на подушки и закрывает глаза. Чтобы это сделать, достаточно только закатить зрачки вверх – так сильно опухли его веки. А ведь ему нужно собираться в универ через два часа. Раздраженные ноздри закладывает запахом пыли, застоявшейся воды и плесени. Так сыро и грязно там, внутри, что хочется разодрать себе грудь, выскрести ногтями эту жижу вместе со всякими камушками и комочками тины. Сехун прижимает кулаки под подбородком и тихо хнычет. Он засыпает совершенно забитый, переполненный и чуть ли не хлюпающий изнутри. С соленым лицом и кровоточащими порезами на руках, на костяшках и на холодных бедрах.
