2.
18 апреля 2016 г., 23:29
"Знали только крайности, никаких тебе середин. Ты хорошо смеялся. Я помню эти Дни, когда мы сидели на факультете На обшарпанных подоконниках, словно дети, Каждый сам себе плакальщик, сам себе господин." Вера Полозкова.
На парах задалбывают спрашивать об опухшем лице, на что О бесится, злится и обижается. А в конце-концов решает кончать с этим и отвлечься учебой, потому что чуть слово – у него вновь начинает свербить в носу и сводить горло. Берет на себя ответственность за несколько мероприятий и плановых выставок, тучи конспектов для друзей и какой-то конкурс. Он приходит домой не раньше восьми вечера, ест, готовится к следующему дню и тут же отрубается. Так проходит неделя. Этот режим не помогает, состояние разбитости никуда не девается и только усиливается, прибавляя к себе усталость. Спасает только от посторонних мыслей перед сном и слез. В конце Сехун снова срывается, кричит и плачет, а к старым шрамам добавляются новые. Следующую неделю он испытывает другой метод – гуляет с друзьями целыми днями, веселится и смеется от души, натягивая рукава рубашки до самых ладоней. Но ночью обратно уходит в себя, и по утрам просыпается с привычно опухшими глазами. - Все будет хорошо, - ободряюще тараторит Минсок, заключая безвольное тело в объятья. Они крепкие, мягкие и теплые. А еще сладкие. В субботу О зовет посидеть и поесть фастфуда Тао. Юноша соглашается и, наспех свалив все тетради в сумку, бежит из университета в знакомую забегаловку. В помещении сыровато, слишком шумно и прохладно. Пахнет дешевыми бургерами и чистящим средством для мытья полов. Да, Цзы Тао всегда умеет выбрать подходящее для встречи место. Сехун стягивает шапку сразу у дверей, убирает с носа запотевающие очки, которые он забыл снять после занятий, и шагает к крайним диванчикам – за их спинками и видна чернеющая макушка друга. - Я голодный, - слышит младший вместо приветствия и закатывает глаза, сваливая рюкзак вместе со скомканной верхней одеждой на свое место по противоположную сторону от стола. Китаец роняет раскрытый учебник себе на грудь с усмешкой, но при этом умудряется выглядеть так жалостливо-жалостливо. - И чаечку бы горячего, что-то я совсем замерз. Ну, а что ты хотел, Сехун? Пора бы давно привыкнуть. Он почему-то улыбается, когда достает из карманов несколько вон. - Лонгер тебя устроит? - Ого, ты, что, серьезно? – подтянувшись выше, чтобы усесться прямо, Тао в небольшом удивлении приподнимает брови и таращится на купюры. - Ураа, добрый Сехунни меня накормит. Пора бы давно привыкнуть. О редко когда имеет проблемы с деньгами. Он покупает нужное для друга и один кофе для себя. Достает конспекты и погружается в тексты, слушая довольное чавканье напротив. Кругом гул человеческой болтовни и бряканье стаканов, совершенно неуместная иностранная попса где-то под потолком. Становится немного жарко, и парень закатывает рукава рубашки до самых локтей. Просто давняя привычка еще со школьной скамьи, но сейчас она превращается в проблему. - А руки резать нехорошо, – раздается над головой негромко. Совсем без укора, ненавязчиво, с хитрым прищуром в раскосых глазах, когда Сехун поднимает лицо. Тао тянет немытую руку через стол и тыкает в него своим обедом, от которого несет чесночным соусом. Недолго думая, младший накрывает своей ладонью чужие пальцы – костлявые, с крупными фалангами и пожелтевшими сухими подушечками, и сжимает зубы на мягкой булке. - Кто бы говорил, – тихая усмешка через поджатые губы. Тонкие, как то лезвие, которое вышагивало по льняной коже юноши. Он обратно отстраняется и запихивает вовнутрь оставшийся за пределами рта кусочек курицы. Кунжут застревает между зубами, а сухой мякиш прилипает к небу. Приходится сделать пару глотков кофе, но легче не становится – его вкус мешается с соусом, от чего Сехуна тянет любезно выблевать эту жижу куда-нибудь сюда вот, прямо на стол или на пол. Да и вообще все выблевать. Все, что внутри сидит, тяжелое и вязкое, наверное, пахнущее похуже хлорки. Цзы Тао не тот, кто будет читать морали о том, как правильно жить. Что алкоголь, наркотики, курение и так далее по списку – это плохо. Что нужно завтракать по утрам, не выпендриваться перед теми, перед кем нужно выпендриваться, не гулять до одиннадцати и переходить дорогу только по светофору. У Цзы Тао у самого пара изящно-уродливых браслетов на запястье, временами обдолбанный взгляд от излюбленного спайса, и неизменные несколько бутылок соджу и хайта в холодильнике. - Тлен? - Тлен. И Сехун выдавливает, выжимает свою мерзость по капле. С желанием, но неохотно. Начиная тоном: “ой, бро, как же я заебался, ну еб тваю мать”, и заканчивая хриплыми обрывочными фразами, со скачущими гласными и тугими паузами в целую минуту. А затем уже обнаруживает себя в надежном кольце рук друга. Тао не теплее О, но в его объятьях чувствуется поддержка, будто проглотил маленькую таблеточку обезболивающего. Еще с ним мягко, потому что старший в отличии от Сехуна мерзнет и одет, как луковица. От одежды пахнет магазинами, машинной вонючкой и сухим снегом. Попса в ушах парня начинает играть громче. - Алкоголь тебе не поможет, поверь мне, - качает головой китаец, смотря на радужную макушку: на днях Сехун просил обязательно споить его. - Будешь чувствовать себя только хуже. Нужно просто больше общения, понимаешь? Не тухни один дома, рядом обязательно должен кто-нибудь быть, ты же загнешься. Юный О для Тао всегда правильный. Он еще ни разу не звал парня выпить вместе с друзьями или попробовать по косячку. Сехун словно табу какое-то, хороший малый, которого грех утянуть куда-либо. Хоть и Цзы руководствуется девизом: "В жизни нужно попробовать все”. Ну, а сейчас, видимо, он решил позволить немного “всего” этому взрослому ребенку с волосами цвета единорожьих снов. - Будешь? – когда О раскрывает веки, то видит кулак с потрескавшимися костяшками цвета плачущей клюквы, который опускается на худые коленки. А в нем оказывается зажатым небольшой цилиндрик сигареты. Белобокая, она жжет глаза простотой и своей уникальностью на этой узкой, папирусной ладони. Сехун смотрит на нее, как на похоронку, и срывается на нервный смешок. Но все же утвердительно кивает. Парни собираются и выходят на мороз, сворачивая в какой-то пустой закоулок. Теперь очередь младшего мерзнуть. У него пар изо рта белее табачного дыма, а в кишках гуляет хиус. А еще зубы стучат, и скрипучие колени еле сгибаются, словно плохо смазанная, забытая дверь подвала. Только вот это уже навряд ли из-за холода, потому что раскрываются створки еще и в его сознание. Здесь ничего не шумит и не лязгает – Сехун слишком часто заглядывает сюда, и тревожным петлям некогда покрываться ржавчиной цвета крысиной шкурки. - Ты хоть умеешь? – Тао вкладывает сигарету в дрожащие руки и достает себе вторую, сунув полупустую пачку мальборо обратно в широкий карман распахнутой куртки. - Умею. В квартире тихо. Так, что слышно тиканье наручных часов с прикроватной тумбочки. Темно, но все же рассмотреть вон ту разорванную тряпку, что какие-то двадцать минут назад была футболкой Сехуна, можно. Свет кругом сероватый, словно глядишь через матовые бока велосипедной бутылочки на встречу белого пасмурного неба и теплого асфальта. Да и воздух кругом такой же – немного душноватый и застывший, лишь чуток отдающий влагой. Пахнущий неизведанностями, мятной жвачкой и свежими наволочками. Вдруг среди кажущейся пустоты на мгновение вспыхивает маленький костер зажигалки. Такой, с фонариком. Ты им на стенку светишь, и на ней фотка полуголой бабы появляется. Через секунду так и случается, и прерывают теперь еще и тишину – шлепком удара и несуразным кряканьем с глупым хихиканьем. - Чонин, ты дебил. Чонин лишь добавляет громкости и хохочет в открытую, цапнув старшего за тонкую лодыжку, чтобы дернуть к себе поближе. Да так, что он чуть ли не шмякается спиной на упругий матрас, чудом успевая подставить сзади локти. Точно дебил. - Да ладно тебе, Сехун-а. Ты же знаешь, что любая женская грудь никогда не сравнится с твоими умопомрачительными ногами, - лыбится юноша во все свои тридцать два, подмигивая так, как это умеет только Ким Чонин. Невозможный льстец, а, может, просто ценитель тела О. А особенно этих двух подпорок, которые сейчас перекидываются каждая через одно его бедро, сгибаясь в коленях. Сам танцор тоже подползает навстречу и, обвив Сехуна кругом, упирается своими пятками в его копчик. Бледные щеки уже привычно становятся пунцовыми, также, как и кончики ушей. Плохо видно, как если бы все пропустили в черно-белом фильтре инстаграма, но он, кажется, сможет разглядеть это смущение даже в кромешной тьме черной дыры. - Ага, сейчас одна такая заедет тебе прямо по почкам. Проигнорировав угрозу, Ким вновь зажигает небольшое пламя и сразу обхватывает полными губами фильтр сигареты, делая первую затяжку. Сехун перестает корчиться и застывает в благоговейном внимании. Лицо Чонина совсем-совсем близко, и он с жадностью тринадцатилетнего подростка следит за каждым изменением родных черт. Как кожа парня на пару секунд вспыхивает цветом, освещенная огоньком; как рыжий ободок цилиндрика сигареты желтеет, а грудная клетка Кима расширяется так, что следом приподнимаются и расслабленные плечи. О бесшумно сглатывает, поднимаясь взглядом обратно к лицу по едва заметным, из-за шиворота футболки, ключицам, крупному кадыку и подбородку с волевой ямочкой. Черт, хочется поднять руку и дотронуться хотя бы подушечками пальцев, но он сам себя сдерживает. Так интереснее. Затем Чонин опускает будто всегда тяжелые веки и откидывает голову назад. Ну вот, опять эта треклятая шея с рельефом, как у застывших изваяний древнегреческих божеств. И мраморный дым через приоткрытые губы только дополняет всю эту композицию. Кажется, он уплыл не высоко к потолку, а стек вниз непослушными прядями выбеленных волос. Сехун в который раз забывает, как дышать. Затем, как в замедленной съемке, младший растягивается в какой-то ошалелой улыбке психопата и тихо, гортанно смеется, роняя голову обратно. - Давай, попробуй, как я тебе показывал. Это почти как кальян, - он вновь затягивается и тут же подается вперед, укладывая теплую ладонь на заднюю сторону шеи второго юноши, чтобы слегка надавить, приближая к себе. О послушно раскрывает рот, а спустя мгновение чувствует едва заметное прикосновение мягких, припухлых губ Чонина к своим, и вдыхает четко пахнущий дым. Держа глаза открытыми, он чуть сильнее сжимает в кулаках краешек чужой футболки и чувствует, как время понемногу ускользает сквозь проблески, щелки их цыганского поцелуя, а дым бухается вниз плотным глухим комом. Тогда Чонин отстраняется, сам чувствуя, как легкие немного режет, и Сехун наконец выдыхает, только сейчас закрыв глаза. - Это какая-то дичь, но мне вроде понравилось, - голова сделала один кульбит, а перед глазами из-за дыма все в выцветании на минус шестьдесят. Сухая ладонь соскальзывает с шеи, успев мимолетно мазнуть по обнаженной ключице, и останавливается только на запястье. Ну да, конечно, О ведь без верха оставили. Со своей привычкой весьма кардинально расправляться с предметами преграды к желаемому телу. Между прочим, это уже третья футболка. Ну, как, если считать еще и ночную рубашку, у которой это животное поотрывало все пуговицы. Перед глазами улыбающееся лицо Кима – его прищуренные глаза с тонкими морщинками в самых уголках, гладкие скулы, смешной нос и очаровательные складочки на подобии ямочек от вытянутой улыбки все равно пухлых губ. У Сехуна бабочки в животе, ежики по ногам, муравьишки по ладоням и светлячки где-то в мешках под глазами. Под веками, под языком и под нижней губой. Чонин бархатно хохочет и гладит ребром ладони, в которой держит сигарету, бедро старшего, вливая в него еще добрую порцию мягкого света. - Не закашлялся. Потом они в обнимку валяются на кровати, докуривая несчастные остатки и пялясь в совершенно скучный потолок без единой трещинки. У Кима в квартире было бы интереснее – у Кима в квартире над кроватью висит зеркало. Третья за этот день затяжка Сехуна, и сигарету из его пальцев бессовестно отбирают. Он поворачивается на левый бок и возмущенно мычит, зыркая на парня обиженным взглядом. - Ээй, ну отдай, - в ответ только усмешка, и Чонин с наглостью детдомовца показательно подносит сигарету к губам, затем выдыхая дым прямо в лицо обделенного, - отдаай, Чонин-а, дай, дай, дай. О промаргивается несколько секунд, но в то же время совсем переворачивается на чужое тело, поставив правое колено меж разведенных бедер, и тянется правой рукой до левой Кима, которую он поднял вверх и в сторону над головой. Горячая ладонь ложится на прогнувшуюся поясницу не сразу. Старший тогда замирает, мелко вздрагивает от контакта кожа к коже, и опять же возвращается мыслями к упокоенной на полу футболке. - Иди сюда, - Чонин затягивается и манит пальцем с выражением лица а’ля: “Папочка знает, как правильно”, и Сехун просто не может воспротивиться. Склоняется и теряется в еще одном недопоцелуе, впуская пальцы в жесткие, почти уже убитые, волосы. - Больше не разрешу курить без меня, - со смехом выпаливает он, после того как выпускает облачко дыма на циферблат часов Кима, чтобы не видеть, какой уже пошел час, минута, секунда. Младший вторит заразительно, по привычке широко раскрывая рот, и резко подрывается с места. Пепел просыпается прямо на простыни, а окурок он успевает откинуть на тумбочку. Даже не удостоверяется в этом, когда Сехун уже лежит под ним, все еще по-пьяному посмеиваясь. Босые ступни почему-то никак не хотят нормально упереться в немного смятое покрывало, поэтому юноша все возится и возится, соскальзывая пятками вниз и едва не задевая острой коленкой Чонина между ног. Тот только ухмыляется, опускает одну руку и тягуче медленно ведет ей вниз по худому бедру. Честно сказать, Сехуну иногда не по себе от фетиша Кима на свои ноги. Как он однажды подкараулил О в ванне, и когда тот выходил, то схватил за щиколотки и фанатично огладил жесткую икру: “Мм, гладенькие, как лобок девушки”. Или как в их первый раз, когда он напялил на беднягу платьице горничной вместе с замечательными черными чулками. Этого никогда не забыть. Парень выныривает из воспоминаний и успокаивается, затихая и приводя в норму сбившееся дыхание. Сверху нависает Чонин и нежно перебирает второй рукой черные, в отличии от своих, пряди старшего, опираясь локтем о матрас около его плеча. Сехун от этого тает и разве что не мурлычет – так тепло становится, спокойно. Заглянув прямо в темнеющие глаза Кима, он, не переставая, улыбается и перемещает ладони с сильных плеч на его щеки. Оглаживает их невесомо, кончиками пальцев по скулам вкуса студеной воды и солнечного света. Так, что в самих подушечках знакомо покалывает, и даже под ногти забирается. Проходится по четкой линии челюсти, и большим пальцем – по нижней губе. Кому Сехун врет. Фетишист здесь именно он. - Ты жесток, - запоздало отвечает разомлевший Чонин и приникает к раскрывающимся губам нетерпеливо. Но целует мягко, терпко и ласково. Наверное, вот так выглядит счастье. Нет, Чонин-а. Жесток ты.
