flowers.

Ночь — отличное время для истерики. Скрывшись в темноте, мы снимаем свои дневные маски, но мир все равно не может узреть настоящего лика. Крики и агония: все возрастает в дичайшей прогрессии. Чертово копошение в собственной душе вытаскивает на поверхность каждый гнойник. И под покровом слабого лунного света, закрывшись в привычных четырех стенах, можно не стесняясь вскрывать собственные вены. Но когда кроет к полудню, а за стеной слышатся голоса самых близких — это настоящая игра на выживание. Особенно, когда и сам не можешь понять причину. Отчаянно кричишь мыслями в пустоту: «почему?», — но ответа попросту нет. И моментальное жгучее желание отрезать себя от всего мира топором по запястьям, чтобы у них кровоточило так же, чтобы можно было насладиться этой мукой на чужих лицах. Всецело разделить ее… Хосок сжимается беззащитным комком на диване и скалит зубы, словно от дичайшей боли. И ее вполне можно назвать таковой: вот только она ментальна и незрима; в этом остервеневшем до кровавой рвоты окружении у него нет никого, кто бы смог понять. Не говоря уже о том, чтобы помочь. Выход есть. Но Хосок думает, что черт он возьмется сейчас за телефон и наберет этот номер. Это дело гордости, и поступаться принципами у него пока что нет ни малейшего желания. Плохо не настолько. Если посмотреть на весь список контактов, то можно истерически засмеяться: тут и там чертовы лицемеры, испакощенные улыбками и вечными устремлениями к лучшему, что позволяют им идти по чужим скелетам. Кости хрустят с громким хрустом, червоточина гниет быстрее. Скоро уже можно будет дойти до ручки. — Тэхен, я больше не могу. Мне плохо. На другом конце провода сосредоточенное дыхание и раздумывания прямо в воздухе. Хосок знает, что Тэхену бывает намного хуже; знает, что если вывалить все это на него, то, скорее всего, его будет выворачивать наизнанку еще сильней. Но Хосок эгоист по своей натуре, и он больше не может терпеть. — Хорошо, хён. Я сейчас приеду, только за лезвие не хватайся. Я уже выхожу. Подожди минут пятнадцать. И так всегда. Беспокойства в нем с каждым разом все больше и больше: лучше бы о себе думал. Но тогда Хосока бы никто не спасал из раза в раз. Тэхен приходит. Тэхен убеждает мать Хосока, что все в порядке: просто его приходы ни у кого в этой семье не ассоциируются ни с чем хорошим. Тэхен терпит такое отношение к себе, ведь он не здесь не из-за этого. Он кладет руку Хосоку на спину и оглаживает лопатки, успокаивает. Хосок уже давно перебрался на пол, на котором чувствует себя приземленней, и Тэхен ложится с ним рядом, приобнимая за плечи и успокаивающе что-то без конца нашептывая. Паника убаюкивается под этот шелест и плавно отступает, оставляя место такой непривычной наполненности. Хосок знает, что потом будет жалеть, но все же разворачивается в руках Тэхена. Под шум телевизора из соседней комнаты, под громкие крики детей с улицы, под оглушительные удары собственных предрассудков. Он целует, а Тэхен отвечает: так, словно это было предрешено еще даже до звонка. В этот раз Тэхен забирает боль Хосока не как обычно: так быстрее избавление, так быстрее исцелить. В этот раз Хосок отдает не только свою боль.