time machine 4two.

Дно мыслей рыхлое, вокруг холодная пустота, океан невостребованной простыни и одно лишь пышное теплое одеяло. Попробуй им согреться, попробуй представить, что сжимаешь чье-нибудь сердце. Его там нет, и никогда не было. Это ничего, если лежишь в постели один, кормишься фантазиями, наедаешься досыта до такой степени, что начинает тошнить. Ткани отсыревают быстрее от того, что ты всего-навсего глыба льда, пропитываешь воздух стужей. Никому не нужный, но якобы каждому. Казалось, что правильно и закономерно в рассчитанных порциях чувствуется все, но сталкиваясь с чувствами так – на голое тело, приходишь к выводу восхитительно убивающему: ты не понимаешь их. Ни бури, ни единого ее вихра. И в голове остается каша. Зачем они нужны – чувства? Остались бы только включенные на максимум потребности. Тогда не стало бы ни прекрасного, ни высокого, ни моралистов, ни чудовищ, ни проблем. Ночи тоже можно было бы исключить, вырубать людей не в сон, опрокидывать в анабиоз, такой же холодный, как камера сегодняшней комнаты. Комнаты, доступные углы которой изучены в вертикали досконально и навсегда впились в память. Хорошо, когда есть дом, вроде места, где любим, храним и можешь довериться тем, кто тоже одинок, но по крови подписан на страдания в союзе. Не понимать жизнь вместе – романтично, спотыкаться и протягивать друг другу руку помощи… А потом неожиданно вырасти из теплоты детства и протягивать руки в темноту почти заплаканной ночи. Туда, где никого, когда обращаться с ворохом вопросов уже стыдно. Ворочаться с боку на бок или сидеть неподвижно, обняв колени. Иногда разделяя общество с шепотом к себе – невзрачному призраку. Продлевать бессонницу царапинами по запястьям, переливать из пустого в порожнее один древний вопрос. «Кто я». Чонгук считает, что это красиво - философски уничижать свою личность, склонив голову и глядя сквозь окно на бледный серп луны. И искать себя, не сходя с места, не прилагая усилий. Банально страшно. Смерть неизбежна. Приятно было бы приблизить фатальный час, а после сгореть для остатка урны. Плакали бы недолго. Жизнь выгоняет любой запах смерти временем. Что тогда остается? День и ночь. В безвылазной тоске по тому, чего нет. Бездейственность губительна, а Чонгук старается к ней привыкнуть, извлечь пользу, тыча по клавиатуре всех имеющихся гаджетов, завися от потока информации и цифр, заряда батареи и часов музыки. Когда-то раньше он не слезал с книг ежесуточно, увлекаясь чтением похлеще, чем любыми наркотиками, мнил себя интеллектуалом и жаждущим знаний. Но однажды заебало решительно все: саморазвитие, стремление, высокие идеалы и наивные мечты. Перевалило за двадцатник. Чонгук так и не понял, кто он такой и чье мнение живет в его голове, чьими идеями он руководствуется и может ли стопроцентно заявить, что его жизнь – его рук дело. Однажды он купил пачку сигарет и попробовал сквозь кашель и слезы. Не понравилось. Не принесло ни капли облегчения, он выбросил дрянной табак и снова заперся в комнате. Нежелание что-либо делать и как-либо себя реализовывать казалось родственникам отвратительным примером новомодной среди молодежи лени, рожденной из страха брать на себя ответственность, а то и продиктованное врожденным эгоизмом. Гук не может не согласиться, но вежливо поправляет «эгоизм» на «эгоцентризм». Он думает о себе, но не потому что ставит выше небес, а лишь из того неудобства, какое рождает незнание внутренних монстров. Они у Чонгука порой диковатые, порой диковинные. Гук знает, что не единственный, застрявший сгорбленным знаком вопроса в темное время суток, не единственный, кто ищет и ничего не может отыскать для себя. Ни хипстер, ни модник. Никто. Гораздо удобнее быть никем и при случае пользоваться положением кучки приближающихся ко дну останков мезозойской эры. Он думал, что после университета его краснодипломная филология будет охуительно нужной. Но она нигде не пригодилась, а где и была бы полезной – платят ничтожно, на что согласиться никаким образом невозможно (куда там!). Гук даже не соизволил встать на очередь получения пособия по безработице, он не слушает матерщины отца, грозных тирад матери, он пихает наушники в уши и погружается в черно-белые листы открытого «ворда», чтобы написать там очередную нелепицу, возвести еще один из навеянных мыслью миров. И только там, среди многочисленных абзацев, Чонгук начинает чувствовать себя таким, какой есть. Только там способен испытывать колорит эмоций, болезненно дышать чужим воздухом и тем самым отвечать на некоторые собственные вопросы. Он успешно делает вид, что пытается найти работу по душе, ходит с пачкой бумаг, похожих на резюме, но вместо названных собеседований исчезает под кронами деревьев в парке, катается на метро или попросту стаптывает подошвы кед, бороздя городские улицы. И он не считает, что поступает безукоризненно правильно. Напротив, знает, насколько не прав и сволочь по отношению к людям, которые его воспитали и терпят упорное сидение на шеях. Да, он взрослый мальчик, забирающийся с ногами в постель, смотрящий мультфильмы с чашкой какао в руке, смеющийся над вещами, кажущимися некоторым не смешными. Утонченное чувство юмора на грани с отсутствием здравого смысла. Не особо умеет выражаться устно, заливать красноречием и блистать харизмой, зато неплохо справляется письменно, пишет ересь в стол и на своем сайте, откровенно не понимая, что ценного в ней для себя находят люди. Он не перечитывает, правит ошибки – и вперед, с песней. К чертям собачьим, на ветер. Чонгук не считается с ожиданиями других, действует только, когда хочет сам. Не следует понятию: относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе. По сути – невероятная глупость. Как-то Гук пробовал ей следовать в средней школе, где его жестко эксплуатировал лучший друг, за которого на отлично были написаны практически все сочинения. Гук почитал его, следовал повсеместно, став его тенью. В одиночку он мало что значил, отмалчивался, увиливал от общественных мероприятий, а по окончанию и вовсе взял за правило прогуливать последние уроки. На фотографии в выпускном классе Чонгук впервые улыбался искренне. Адское нечто – школа, наконец-то подходила к концу. С тех пор он ни разу не посещал стен родного учебного заведения, не наведывался к учителям. Даже если и хотел, понятия не имел, о чем с ними говорить. Тишина – верная спутница Чонгука, он мог бы взять ее в жены. Разговорить его не проще, чем расколоть орех иголкой или просеивать камни через сито. У него есть пара-тройка хороших друзей, и он вполне подозревает, что нравится им, как человек, несмотря на свой неясный образ. Чон не настаивает на встречах, редко ноет о том, как бывает худо. Чонгук серьезен. А потом внезапно предстает таким знатным распиздяем, что у матери опускаются руки. Она никак не возьмет в толк, кого вырастила: нахлебника или попросту хитрожопого идиота. У отца отношение чуть проще – он игнорирует, оставляя сына в покое на срок, пока не грянет последняя капля терпения. ― И ты считаешь, что вот так найдешь работу? Мама садится на краешек кровати и складывает руки на груди, прорвав личное пространство Чонгука. А он взбешен тем, что к нему без стука, не по записи и как раз в тот момент, когда в ворде пошло-поехало. ― Я в процессе, мам. Неважно – чего именно. ― Все твои сверстники давно работают. Признайся, что ты даже не пытаешься ничего сделать, Чонгук-а. ― Признаюсь, ― не отвлекаясь, сердито отвечает он. ― Только и знаешь, что заниматься чушью. Если так хочешь писать – почему бы не подойти к этому вопросу профессионально, с умом? Тема, которую жевали уже много сотен раз, наверное. Успело порядком надоесть. ― Потому что я не хочу делать из хобби профессию. ― Да что ж такое! Со мной у тебя язык остер, аж колется. Тогда пользуйся своим дипломом и ищи нормальную работу, иначе со следующей недели карманных денег тебе не видать! ― угрожает мать, краснея. ― Я у вас единственный сын, ты сейчас жестко лукавишь, ма, ― спокойно подлавливает ее Чонгук, ухмыляясь. ― Наглец. ― Какой есть. Извини уж. Она уходит, обидевшись на надуманное безразличие, и Чонгуку не совестно. Ему действительно нужно время, чтобы понять – куда девать в пространстве это местами нелюбимое тело, несмотря на порядочные мышцы. Куда девать крупный нос, с которого приходится опускать очки, этот отвратительный, чересчур много думающий мозг и жирное самомнение в одну секунду превращающееся в самооценку в минусе. Нестабильность и ощущение, что ходишь по зыбучим пескам. Парадоксальная коробка с конечностями – так упрощенно Гук именует человека. Если в эту коробку ничего не положить, она превращается в одни конечности, которые жаждут, гребут, впитывают. И заочно Чонгук не очень-то и любит людей, не против поддержать диалог заядлых мизантропов, посмеяться по-черному, сваливая духовные ценности в коричневую массу. Но бывают моменты, когда его до противного комка в горле цепляют художественные этюды вроде просмотренных мощных фильмов или трогательных роликов с «ютуба». Тогда он спешит отпрянуть от сети, прийти в себя и отряхнуться от мысли, что в груди действительно может что-то ныть не из одной лишь задачи разгонять кровь. В остальном же – чувствам он не доверяет, пользуясь исключительно головой. Голова подсыпает ему кипу фантазий, в которых легко утонуть в любом месте, приятно повариться сидя у окна в автобусе или побыть хулиганом, прислонившись к двери в вагоне метро, к которой по правилам прислоняться, конечно же, нельзя. В целом, Чонгук уравновешенный и неконфликтный, застенчивый и очень задумчивый. Пожалуй, в конкурсе «опиши себя предложением из шести слов», Гук воспользовался бы формулировкой: «Я здесь просто пытаюсь эффективно дышать». Кроме обыкновенных навыков работы с компьютером и игры словами он больше ничего толком не умеет, хотя и способен быстро учиться новому. Но того нового, что вводило бы в такой же экстаз, как единение с потоком приходящей волны, стучащей по стертой клавиатуре – не находится. Так могло бы быть еще долго или до гробовой доски, и долго бы пришлось Чонгуку топиться в будничной дерьмовой каше, не наступи поворотный роковой день. День, когда у него вытащили из кармана бумажник с последними родительскими деньгами: мама исполнила обещание, и отец ее таки поддержал. Гук смиренно ехал в метро, чтобы встретиться с другом и скорбно пропустить парочку-другую коктейлей за пиццей, как вдруг почувствовал легкое прикосновение к талии. Он потрудился вытащить один наушник и оглядеться: много ли удивительного в том, что толпа тем или иным образом касается тебя? Но площадь вокруг пустовала, пассажиры сидели, читали или пялились в экраны смартфонов. Близилась станция. Смутные сомнения не давали покоя. И за какие-то несколько секунд Гук успел догадаться, что у него отсутствуют сбережения, и тревога как-то связана с быстро ускользающим в дверях парнишкой в серой толстовке. Не мешкая ни секунды, Чонгук ринулся за ним. Никогда прежде он еще не бегал с такой скоростью и понятия не имел, что кто-то может бежать быстрее, перескакивая несколько ступенек эскалатора кряду, неуемным гибким леопардом преодолевая препятствия в стремлении вырваться на свет божий. Кричать Чонгук не хотел: и без того привлекал ненужное внимание, но в мыслях однозначно люто ненавидел и отрубал воришке голову. Они оказались на улице, где только что прошел внушительный ливень, и Гук чуть было не потерял цель из виду, но она сама дала о себе знать, обернувшись и, черт возьми, показав язык! Чон и не думал, что его можно разозлить и раззадорить таким пустяком, вскипятить на ровном месте. Но пронизывающе-хитрые глаза, сверкнувшие из-под капюшона, свое дело знали. Они пробежали несколько кварталов, пока Чонгук не вжал атлетически крепкое тело в кирпичи, разрисованные граффити и, запыхавшись, не выпалил: ― Отдай деньги, живо! Сполз капюшон, и Чонгуку в глаза ударил огненно-рыжий. Да что о себе вообразил этот проныра?! Его давно должна была поймать полиция, заметнее, наверное, только солнце в небе. Тогда Гук хотел сдать его с потрохами, злился страшно. ― А если не отдам? ― заманивающая улыбка, медленно завязывающая петлю на шее. ― Отправишься искать небо в клетку, ― сообразил Чонгук. Вообще-то, он с незнакомцами разговаривает как пятиклассник, а тут вывернулся, слегка воспрянул духом. ― Повторять сто раз не собираюсь. Ситуация подбрасывала адреналина, в коем Чонгук нуждался. ― Сколько раз у меня все выходило идеально, но ты первый, кто тут же меня заметил и даже догнал, ― досадовал парень. ― Вот же фигня. ― Эй, ты… ― Гук прищурился, входя в роль опытного плохого полицейского. ― Почему ты гримасничал вместо того, чтобы скрыться и постараться не светить лицом? Ты что, больной совсем? Я ведь запеку тебя в участок и прощай свобода. ― Ты этого не сделаешь. ― И запястий Чонгука коснулись прохладные пальцы, в уши врезался низкий наглый смех, цепляющий крючками. ― Потому что тебе понравилось. Сказал, как отрезал. На этом баста. У Чонгука сперло дыхание. Его отец не стекольщик, конечно, но прозрачность перед талантливым вором выходила за пределы разумного. За пределы выходила вся страдальческая бессмысленная жизнь. Когда Чонгуку говорили, что прямые привычные линии ломаются о незаурядных людей, он надеялся, что это одно из распространенных словесных клише, и он своей одинокой холостой старостью однажды это докажет, возьмет кубинскую сигару и затянет: «This is the e-end, beautiful friend», подпевая «The Doors» в приступе ревматизма перед последним вздохом. Но незаурядность искрила огнем в тени тупика, она выломала Чонгуку все известные прямые.