time machine 4two.

Если на новых джинсах грязные пятна по осени, значит, что конверсы надо было обувать повыше, а не эти низкие. Если пробирает холодный ветер до костей, стоило не выпендриваться и застегнуть свою кожанку. И очки на линзы сменить уже давно. Чонгуку хорошо известно также и то, что недостаточно быть крутым парнем, облепленным внешними побрякушками, чтобы тебя признали и приняли за своего. Поэтому он неожиданно для себя действует и якшается с тем, кого родители называют: «Господи, только этого еще не хватало». Но «господи» - случилось по закону подлости и, главным образом, закручивается против часовой стрелки от центра вселенной. Это нечто, вздыхающее то басом, то фальцетом на припевах смеха – кромсает одежду и учит Чонгука поступать так же, разрезая все, что не нравится и хочется изменить. Это нечто по рассказам - выращено приютом и улицей, поэтому взгляд имеет всегда пытливо-настороженный, а манеры развязно беспринципные, мысли свободные, топящие до уровня ста тысяч лье ко дну. Такого Чонгук не читал даже в книгах. Зовется просто – Ким Тэхён. И крайне стыдно признать, но после месяца общения, наблюдений и целого переворота мировоззрения Гуки дрочит на него ночами, прорисовывая в воображении строгие линии подбородка, скул, жгучесть эффектных миндалевидных глаз и розовых губ, приправленных тинтом. Тэхён - фейерверк, доза адреналина, беспокойный бразильский карнавал. Не такой как все, знакомые и близкое окружение, люди вокруг, он странноватый, с вечно приподнятым настроением и хрипловатым послевкусием никотина вместо человеческой речи. Его веки обвенчаны с подводкой, ногти накрашены густо-черным, он целый трехтомник драгоценных противоречий, то ласково-сердитый, то томно-недоступный. И живет в подвале, именуемом «пещера», где рычит старый японский холодильник, а на стенах с плакатов смотрят грудастые большеглазые тян и точат ногти о струны «The Gazette», «Plastic Tree» и «Dir en grey», а рядом вызывают зависть кукольные «Versailles» и хищно облизывается «Miyavi». Тэхён называет свою обшарпанную в плакатах стену – почетной, и Чонгук склонен в нее уверовать, ибо другого не остается. Он пробовал понять, что прячется в притащенных с барахолки стеллажах, наполненных, по догадкам, таким же несусветным хаосом, но всякий раз получал по рукам, потому как это «совершенно личное». Скорее всего – тоже спизженное. Обеспечивать Тэхён себя может и умеет. Вне закона, но так, что у Чонгука дух захватывает, а по коже бегут мурашки. Тэ действительно промышляет мелким воровством, и Гук не может сказать, мол - возмутительно, брось каку. Потому что Чонгуку вдруг стопроцентно заебись нравится наблюдать за преступлением со стороны: как незаметный симпатичный карманник пантерой подкрадывается к зазевавшимся лохам и возвращается, размахивая бумажником, портмоне или целым чехлом с кредитками, после раскидывает добро на журнальном столике. А потом он улыбается так, что у Чонгука нет сомнений: благочестивой жизни, которую для него пророчили родители пришел явный пиздец по швам. Они хотели для него работу, семью и успехов. Чонгук же выбрал анархию, произвол и Тэхёна. Чон даже курит порой из вежливости, очень старается походить на плохого парня, чтобы быть Тэ ближе и не смущать его (понять его мир). Четыре недели спустя их беготни, четыре недели, как Чонгук вместо скучных поисков работы слушает байки Тэхёна с приоткрытым ртом и медленно им заболевает, пропуская глубже, чем какое-либо явление за все двадцать два года жизни. Он подцепил обещанную незаурядность, она его лихорадит и пачкает простыни. Честно говоря, Тэхён не вписывался в планы, не готовился к совместному старту в космос. Его вообще не должно было появляться, и Чонгуку странно, что тот не взял его последние деньги, вернул безропотно и даже добавил десять тысяч вон сверху. Сейчас Гуки тоже не работает: от ездящих по ушам родителей сбегает, берет рюкзак и идет к Тэхёну, тот его кормит и помогает финансово, ему «норм», Чонгуку не стыдно. Условия не комильфо, но у Тэхёна по-настоящему лампово и даже пыль кайфовая, серебристая. А вечерами у них аниме-фест на скрипучем диване сквозь дисплей спертого макбука. И с аппетитом жуются чипсы со вкусом "сваленного в сметане лука" – так его величает Чонгук, а Тэхёну смешно и слишком нравится, чтобы не согласиться. Они живут на уровне золотой середины и друг другу не мешают, не влезают с нечаянными вопросами, не попрекают ни единого действия. На самом деле, Чонгуку мешать очень хочется: залезть Тэхёну под одежду, потрогать его прохладные плечи, бедра и прижаться к нереальным губам, вдохнуть его криво порезанный воротник очередной тряпицы и прикусить подбородок. Может быть после чуть надломить и обжечь укусом шею, разобрать его на шестеренки и исследовать каждую неровность. Выписать его кожу долгими метафорами и сравнениями, взять за эталон. Такого за Чонгуком не замечалось, но, в конце концов, он знал – пишешь эротику и порно: умей и реальность выносить. Она его захлестнула. Когда Гук дерзит и делается ужасно вредным, Тэхёну немного смешно. Чонгук ни разу не такой целиком, лишь частично, в душе он ребенок и безумный добряк, а вся его ледяная напыщенность – отлично сколоченная броня. Но парень не без характера, это Тэхён понимает, когда ёжится под ревностным упрямым взглядом или получает вместо ожидаемого «нет» кипу аргументов сверху. Но если Тэ притаскивает в пещеру кошек или собак, чтобы накормить, отогреть и приласкать, надо просто видеть, как горят глаза Чонгука в порыве помочь. Не потому что прихоть Тэхёна, а от чистого сердца. Тэхён вообще первый, кто его нащупал за стальным нагрудником и тыкнул однажды между ребер пальцем, затихнув и сглотнув. ― Знаешь, что у тебя здесь? ― Машина, ― улыбнулся Чонгук. ― Машина времени, ― загадочно добавил Тэ. И они бы с удовольствием сели в нее вдвоем, если бы не огромное количество «но». Скажем, не будь у Тэхёна способности уклоняться от прямых атак Чонгука, вопросов и намеков. Некоторое время ему тупо страшно приближаться к большому и теплому острову, завоевавшему территорию у журнального столика. Когда Тэ оказывается в его случайных объятиях, то по привычке ворует из карманов пустоту, соскребая с клеток рубашек полосы. И отталкивает. Увеличивая силу магнита в сотни десятков раз и делая Чонгука отчаянным и постоянно чуточку недоспавшим. Каким-то снежным вечером Чонгук снова не дома, строчил весь день напролет, но слог не ложился, и абзацы изменяли. Он думал о том, почему нет Тэхёна, почему до него невозможно дозвониться. У него в последнее время столько неудач. Не по причине того, что вдруг перестало получаться вести крамольный образ жизни, а из-за него, Чонгука, которому было обещано попробовать начало по-другому и заново. «Вдруг получится, ведь так ты еще не пробовал?». Тэхён доверился, стал сдерживаться, переучиваться, искать альтернативы. Но что ему, что Чонгуку, с поиском работы катастрофически не везло. На полу от тяжелых ботинок Тэхёна грязные следы. Он вошел и, не раздеваясь, закурил, прислонившись к стене. Оглядев жилище, поругался на то, что кто-то не поставил чашку на место и не вынес кошачий лоток, что денег на еду не хватило и пришлось психануть, оставив на кассе вообще всё. ― Я завтра схожу в магазин, не вопрос, ― сказал Чонгук. ― На что ты сходишь, блядь? Еще одну копилку разобьешь? У тебя остались? ― он язвит и прескверно ухмыляется. ― Забей. Извини. Я несу херню, потому что меня сейчас всё бесит. Чонгуку неловко, противное чувство вины разъедает его день за днем. Если он предложил Тэхёну новые страницы, мог бы и позаботиться о том, чтобы их было чем заполнить. Экран ноутбука потух, уйдя в режим ожидания. Молчание врезалось в сетку легких. Тэхён смаргивает влажными ресницами усталость и продолжает нервно курить, давит сигарету в пепельнице и шмыгает носом. Нет, он определенно хотел бы жить правильно и по закону, читать Кафку, сидя в плетеном кресле и вдобавок, обсуждая новый сезон бродвейских мюзиклов. Но... ― Тебе нужно вернуться к родителям, Чонгук. И не общаться со мной. Ни к чему хорошему это не приведет. ― Ты так говоришь, потому что сдаешься или потому, что заботишься обо мне? ― Гук поднялся, чтобы видеть лицо Тэхёна. Флуоресцентная лампа выбелила смуглую кожу. Он мрачен, печален и в отчаянии. Их свела вместе злая судьба, совсем злая и конченая сука. Разве так может продолжаться? Если он вздохнет сейчас, то точно рассыплется. ― Давай обойдемся без раздражающих вопросов, мне не до этого. Я просто хочу сказать, что ты нихуя не пользуешься теми благами, какие имеешь. Ты их не ценишь ни на грамм. Твои родители за тебя головы всем откусят, а ты лжешь им и отсиживаешься здесь. Они оплатили твою учебу, а ты не чешешься с поиском хотя бы какой-нибудь вакансии. Я понимаю, почему отказывают мне, я в школе-то не доучился, но ты сидишь на жопе с дипломом. Ты… ― Хватит, ― требовательно прервал Чонгук. ― Я сам это прекрасно знаю. ― Тогда хули ты здесь делаешь, золотой мальчик? ― удивился Тэ. ― Катись отсюда. Я серьезно. Пора это заканчивать. Готов выгнать его, вышвырнуть, вернуть туда, где таким парням и место. Тэхён далеко не из высшего общества, он вряд ли исправится. Чон приблизился и обхватил Тэ за голову, большими пальцами поглаживая скулы. ― Я не уйду, Тэхён. ― Ты больной? Я утяну тебя на дно, понимаешь? ― Чему быть, того не миновать. И точно. С нерушимой уверенностью он застыл грозной фигурой и не торопится сдвинуться. Даже если Тэхён взял себя в руки, фыркнул и подался назад - его ухватили и потянули обратно. С мехового воротника на ладони Чонгука переснялись снежинки. Тэ задышал громко и испуганно, съежился от близости, пахнувшего жара. Он заведомо предполагал, что, впустив сюда Чонгука, рискует быть арестованным его непостижимостью, потом их совместным притяжением, с которым ничего уже не поделать. Сегодня он тоже ничего не украл, пытаясь исправиться, но это не так. Кое-что похитить ему удалось. Оно бьется о ребра. Это стая черных воронов, расклевывающих костную ткань, это буря на побережьях запястий и артерий, множество пулевых ранений навылет и медовая патока дыхания, сливающегося воедино. Догонялки заканчиваются, подбираясь к финишу, над диафрагмой пляшут черти, по глазам плывет поволока. Тэхён теряет рассудок и окончательно млеет, расписываясь ослабевшими ладонями на чужих плечах. Не надо многого, чтобы понять, где объятия для всех, а где твои и ничьи больше. Тэхёна так не обнимали никогда, не вжимались, как щенки в грудь, несколько минут оставляя нетронутым и таким невыразимо важным. Будто дальше не существует ни значений, ни красок. Существование теряет смысл, обретается – жизнь, меняясь вдохом на выдох все чаще. У Чонгука ощущение, что он поймал солнечного зайчика, совсем детская радость, перетекающая от тихого восторга во мгновение, когда он осторожно расстегивает пуговки полюбившейся дубленки и беспрерывно смотрит Тэхёну в самую душу. Им неясно, кто кого заманил первым. Чтение по губам, рывок. Едва заметное прикосновение. Такими на вкус и представлялись губы Чонгука, строгие, сложные. Сколько дрожи, значимости, неловких и неосознанных прикосновений. Немыслимо нежно. Тэ примеряется, отвечает, позволяет Чонгуку отстраняться и снова целовать, лезть загребущими своими руками под одежду и нажимать на мягкий живот, поясницу, оглаживать упругие бедра. Чонгук пишет его онлайн и додумывает на ходу, создает его образ и подтягивает линию рейтинга выше. Хватка крепче, жестче, Тэхён оттеснен к стене, вплотную и извивается, поддается, впуская язык Чонгука и мыча. Он не виноват. Он плохой, истосковавшийся по теплу мальчик, в его рисованном 2D мире блистали контрасты, ослепительные герои и потрясающие истории, но не было ничего своего. И эта попытка безумна и безрассудна. Попытка поцелуем выкрикнуть обычные слова, какие он никому и никогда не собирался говорить. Слишком много, насыщенно, вероломно. Кто-то должен прийти в себя и образумиться, но по коже Тэхёна всполохами бегут мурашки. Секунды, когда он мог сказать: «Нет» промелькнули отражением в пылком взгляде Чонгука. Всё пропало. Господи, всё пропало в нем и вместе с ним. Странные акценты реальности. Обозначены только температуры и горячие виски. Привыкший сочинять, Чонгук не в состоянии связать речь для того, чтобы высказать, как Тэхён красив, как он дорог ему, как… Тэ вдруг прижимается к Чонгуку щека к щеке и выдавливает с надрывом: ― Нет, Чонгук. Нет. Он не хочет дальше, ему, по правде говоря, всё в новинку, он ни разу ни с кем не пробовал ничего, кроме этих французских сладких и долгих мучений. Но дело в другом. Чонгуку нельзя с ним за черту и сквозь тернии. И когда тот понимает, что ему пытаются донести, завернувшись в тишину, отшатывается и смотрит, не веря, мокрыми глазами оглядывая Тэхёна с ног до головы. Тэ опускает голову, скрываясь за челкой, и слышит, как Чонгук вяло и безжизненно собирает вещи, как знакомо шелестит молния на чехле от ноутбука, как с шорохом набрасывается куртка, и со скрипом открывается дверь. И захлопывается, ударяя железными пластинами по накалившейся коже.