PLAY

Forward. Play.       — Я только одного не понимаю, — сказала Ира, дослушав до конца. — Почему у тебя не вышло так же с Сотниковой? Ты же по сути хотела всего лишь дружить. Даже не дружить, а как-то…       — Просто быть в ее жизни, — улыбнулась Ксения. — Да. Я хотела только этого. Но именно этого она и не могла мне дать. А Елена Васильевна дала. Как-то так просто, спокойно, словно это само собой разумеется. Это были прекрасные месяцы и я всю жизнь буду ей за это благодарна.       — Месяцы? — удивилась Ира. — Я думала, на этом все и закончилось?       Ксения расхохоталась и оглянулась по сторонам. В ресторане кроме них больше никого уже не было.       — Поехали в отель, Лемешева, — сказала она, подмигивая. — Финал этой истории я рассказывать не буду, можешь даже не стараться.       — Почему?       Ксения достала бумажник, отсчитала несколько купюр и только потом ответила:       — Потому что все прошло, потому что мы сейчас здесь и меня ни капли не волнует, что Сотникова может быть в этом же городе. Потому что я хочу забыть об этом, а ты зачем-то заставляешь меня вспоминать. Поехали в отель. Скоро мы уберемся к черту из этого города и прошлое, как мы и хотели, останется в прошлом.       Ира задумчиво посмотрела на Ксению и по ее лицу расплылась улыбка.       — Прекрасно, — сказала она, — знаешь, я даже рада, что ты не хочешь этого вспоминать.       Они позвонили водителю и вышли из ресторана. Машина оказалась на другой стороне дороги и Ксения потащила Иру к пешеходному переходу. Несмотря на позднее время, на улице было немало людей. Какая-то женщина шла к ним наперерез. Может быть, она не рассчитала скорость, а, возможно, просто задумалась, но едва Ксения и Ира шагнули на тротуар, женщина налетела на них и сбила с ног.       — Твою мать! — выругалась Ира, поднимаясь и оглядывая испачканные брюки. — Смотреть надо, куда идешь!       — Простите, — коротко извинилась женщина.       — Ваше «простите», конечно, поможет! Всё, брюки испорчены. Ну что за люди!       — Прекрати, — срывающимся голосом попросила Ксения. Всё это время она стояла и смотрела, не отрываясь, на сбившую их женщину. Это было сродни удару по голове: мысли в ней спутались и заметались испуганно от виска к виску. Сердце колотилось между грудью и горлом, так и норовя выскочить наружу.       — Вы… Не помните меня, — выдавила из себя Ксения, на ватных ногах подходя к женщине. Та окинула её с ног до головы равнодушным взглядом и покачала головой.       — К… Ковальская. Ксения Ковальская.       Женщина приподняла брови и пожала плечами. Однако через мгновение она улыбнулась и кивнула.       — Здравствуй, Ксюша. Простите меня за это маленькое происшествие. Я могу оплатить услуги химчистки.       — Не стоит, — прохрипела Ксения. Она ощутила руки Иры на своей талии и была безумно благодарна ей за эту поддержку — без неё она, скорее всего, просто рухнула бы на землю.       — В таком случае еще раз простите. До свидания.       Женщина пошла по переходу и через несколько секунд смешалась с толпой. Ксения — растрепанная, жалкая, бледная как тень, смотрела ей вслед. Ира по-прежнему держала её сзади за талию и боялась отпустить руки.       — Идем, — попросила она мягко, — сядем в машину и уедем отсюда, хорошо? Идем.       Ксения, шатаясь, как пьяная, послушно пошла за ней. Она осторожно делала шаг за шагом — боялась, очень боялась упасть. Ей казалось, что если упадет — то наступит конец. Конец ей, конец Ирке, этому городу, всему миру!       В машину садилась тоже медленно. И только оказавшись в объятиях Иры наконец почувствовала, как железная рука внутри разжимается и на свободу вырываются долгожданные горькие слёзы. Forward. Play.       Большой черный чемодан валялся на полу, словно персонаж из дешевой французской мелодрамы. Одежда, разбросанная вокруг него, напоминала декорации эротического спектакля. Не хватало только капель крови. Или спермы. Или слёз.       Ксения сидела на стуле у окна и курила, стряхивая пепел в цветочный горшок с красивой светло-розовой фиалкой. Она периодически поправляла ворот короткого шелкового халата и заправляла за уши лезущие в глаза волосы.       А за окном была жизнь. Там ездили машины, спешили куда-то по своим делам стайки прохожих, четверо кавказцев разгружали огромную грузовую машину. Двое парней обменивались дисками возле ларька с сигаретами. Пожилая женщина тащила в одной руке тележку, а в другой — щенка пекинеса. И всё это омывало теплом ласковое утреннее солнце.       — Ты остаешься? — коротко спросила Ира, выходя из ванной и присаживаясь на растерзанную кровать.       — Да.       Ксения прикурила новую сигарету. Она помнила каждое мгновение из прошедшей ночи и боялась, что Ира сейчас заговорит об этом снова.       Из такси она вышла растрепанная, зареванная, но шла твердо, уверенно. Улыбнулась дежурной на этаже, дрожащими пальцами повернула ключ в замке и вошла в номер. Там последние силы оставили её, ухнули в пятки вместе с отказывающимся сопротивляться сердцем.       — Она даже не помнит меня! — билась она в Ириных объятиях. — Она меня даже не помнит! Всё это время я думала, что она хотя бы иногда обо мне вспоминает. А она просто меня забыла! Я для неё — одна из учеников, и всё. Ничего больше.       — Маленькая моя, но ведь она могла притворяться, — Ира гладила подругу по голове, прижимая к себе её дрожащее тело, — ты ведь не знаешь точно. Я уверена, что она тебя помнит. Конечно, помнит.       — Не надо меня утешать! — кричала Ксения. — Я видела её! Её глаза! Она забыла меня! Мы виделись всего год назад, а она забыла меня! Ей всегда было на меня плевать! Она просто меня забыла, и всё… Забыла и всё…       Слёзы застилали опухшее лицо, сжимались в кулаки ладони, раздирая ногтями кожу, Ксения кричала так, будто у неё в один миг отняли всё самое дорогое, ради чего вообще стоило жить.       — Я думала… Я надеялась, что она поймет! Мне казалось, что я докажу ей, объясню, от чего она отказалась! Я думала, что хоть чуть-чуть, хоть на капельку отличаюсь от всех остальных её учеников… А она меня забыла! Она меня просто забыла!       Это продолжалось до утра. Ксения билась в истерике, успокаивалась ненадолго и снова начинала кричать. Ира отпаивала её валерьянкой, обнимала, укутывала одеялом и собственным телом, но только когда за окном забрезжил рассвет, Ксения забылась тревожным сном.       Она проснулась первой. Покачиваясь, вылезла из-под одеяла и села у окна. Закурила. И не было никаких чувств внутри, кроме пустоты. И не было ни одной мысли в голове, кроме банального: «прости».       — Что ты собираешься делать? — задала еще один вопрос Ира.       — Стать ей нужной, — почти не размыкая губ, ответила Ксения.       — Ясно. Тогда тебе нужно найти квартиру. Жить в отеле будет слишком дорого.       — Да.       — Я больше тебя не увижу?       — Я не знаю.       Она сделала несколько шагов и присела на кровать рядом с Ирой. Очень хотелось обнять, поцеловать, успокоить, но она не решалась.       — Это разные вещи, — выдавила из себя Ксения, с трудом удерживая ладони на собственных коленях. — Мои чувства к тебе, и к ней — это разное. Я чувствую, что сейчас должна быть здесь. И не могу просить тебя остаться.       — Попроси! — Ира обняла ее за плечи и вжалась лицом в шею. — Если ты попросишь — я останусь. Я люблю тебя, Ксень. Я люблю тебя со всеми твоими истериками, паранойями и даже с этой твоей чертовой манией.       — Лемешева… — на ее глазах выступили слёзы. Она опустила руки на Ирину талию и крепко обняла. — Я тоже тебя люблю. Но ты пойми — если ты останешься со мной здесь, я сделаю твою жизнь невыносимой. Это снова началось. Я могу думать только о ней, я стану говорить только о ней, я буду постоянно пытаться её увидеть, узнать о ней что-нибудь… Это проклятие. Но это мое проклятие. Я не хочу, чтобы ты мучилась из-за этого тоже. Прости. Stop. Forward. Play.       — Ваш посадочный талон, пожалуйста.       — А?       Ася с трудом вынырнула из своих мыслей и начала судорожно шарить в сумке. Вышколенная девочка в форме «Аэрофлота» улыбалась ей казенной улыбкой, а очередь сзади уже начинала возмущенно колыхаться.       Наконец посадочный нашелся, и Ася, держа растрепанную сумку обеими руками, прошла вперед.       Хотелось плакать. Забиться в угол, где никто не увидит и позволить себе разрыдаться. До сих пор в глазах стояло лицо Ксюши, когда она уходила из дома. Никогда до этого Ася не видела такого чувства вины, такого отчаяния.       — Не думай об этом, — приказала она себе, заходя в автобус. Но приказ не помог. Все равно думалось.       Ася всегда знала, что Ксюша не может жить монахиней и у нее наверняка кто-то появляется, но это было словно фоном, в другой жизни, которая никак не касалась их мира, их дома. А теперь вот коснулось.       — Это ее право, я не могу себе позволить… — начала про себя Ася и снова сжала губы, чтобы не зарыдать.       Ну что, Сотникова? Всего двадцать лет — и ты научилась ее ревновать. Поздравляю.       В самолете она заняла свое место у окна, пристегнула ремень и закрыла глаза. Телефон в сумке засигналил пришедшей смс.       — Ты куда делась?       Ася вздохнула. Прищуриваясь в экран, набрала ответ:       — Прости, я забыла тебе сказать. Лечу в Ленинград. В самолете уже.       Через секунду пришла новая смс:       — К сыну? А Ленинград уже много лет называется Санкт-Петербургом, старая ты калоша!       Засмеялась. Хоть какой-то просвет в этом кошмарном дне.       — Позвоню оттуда, ладно?       — Конечно.       Голос бортпроводника велел выключить электроприборы и пристегнуть ремни. Ася снова закрыла глаза.       Если бы ее спросили, она бы вряд ли смогла ответить, к чему вся эта спешка: зачем она так быстро покидала в сумку вещи, зачем неслась в аэропорт, зачем купила билет и зачем теперь сидит у окна и ждет взлета.       Она не знала. Знала только, что не могла оставаться в доме, откуда несколько часов назад назад ушла Ксюша. Невыносимо было думать о том, где она сейчас, с кем, и что делает. Но еще более невыносимо было ждать, когда она вернется, посмотрит равнодушно и молча уйдет в кабинет работать.       Поэтому пусть лучше будет Санкт-Петербург, раз уж так вышло. Она повидается с Кириллом, примет приглашение на ужин от Федора и постарается просто не думать. Ксюша волноваться не станет: она оставила на столе записку. Может быть, даже полезно будет им несколько дней побыть вдали друг от друга. Тем более, что уже совсем скоро эти дни закончатся совсем…       В Пулково Ася взяла такси и поехала к Кириллу. Они с Оксаной снимали теперь квартиру на Комендантском проспекте и были рады принять ее у себя. По пути позвонила Федору.       — Ты все-таки решилась? — он так явно обрадовался, что заставил ее улыбнуться. — Конференция проходит в «Рэддисоне», сможешь приехать туда? Я никак не успею тебя забрать.       — Я закину вещи, переоденусь, и сразу поеду, — пообещала Ася и нажала «отбой».       Обнимая сына, она думала о Ксюше. Надевая платье и приводя волосы в порядок, она думала о Ксюше. И присаживаясь на стул, который ей услужливо подвинул Федор, она тоже думала о Ксюше.       Лишь бы та женщина не принесла ей неприятностей. По ее лицу Ася сразу поняла: женщина непростая, и недобрая, и чего от нее можно ждать — неизвестно.       — Ты сегодня в облаках витаешь, — улыбался Федор, наливая ей вина. — Что-то случилось?       — С чего ты взял?       — Я не тешу себя надеждой, что ты приехала в Питер чтобы встретиться со мной, а раз так — значит, что-то произошло.       Ася вздохнула и попыталась улыбнуться в ответ.       — Сложно все, — сказала она, — иногда так сложно, что хоть волком вой.       — Поделишься?       Он так внимательно смотрел, так сочувственно блестели его глаза, что хотелось немедленно все рассказать, пожаловаться, выговориться. Может быть, тогда стало бы легче? Но было нельзя. Это личное, ее и Ксюшино. Это тайное. Это стыдно, в конце-то концов. Да еще и неизвестно, как он к этому отнесется, а к новому потрясению Ася точно никак не была готова.       Поэтому она покачала головой и принялась расспрашивать Федора о конференции. Они разговаривали, пили вино, что-то ели, а Ася каждые несколько секунд кидала взгляд на телефон. Даже самой себе не призналась бы, что ждала звонка. Но телефон положила экраном вверх и звук, вопреки обыкновению, не выключила.       Ксюша позвонила, когда Ася уже потеряла надежду. Голос ее звучал тихо и тускло, так тускло, что Ася испугалась даже, но все равно не смогла себя заставить говорить как обычно.       — Мне кажется, нам нужно поговорить, — услышала она.       — Думаешь, в этом есть смысл? — спросила, а сердце сжалось в кулачок в ожидании ответа. — Мы уже столько раз пытались, и безуспешно.       — Думаю, есть.       — Хорошо. Значит, поговорим.       Она отключила телефон и посмотрела на свои руки. Дрожали. И дыхание перехватывало немного.       — Все нормально? — спросил Федор.       — Да. Думаю, да.       Она сделала глоток вина и подумала:       — Какое счастье, что Ксюша в Москве, а я здесь. Какое счастье, что между нами сотни километров. Иначе, наверное, я все-таки сделала бы что-то непоправимое, не справилась бы.       И стоило ей подумать так, как она ее увидела. Нахмуренную, глядящую исподлобья прямо перед собой, прямую как натянутая струна — она шла по залу такой походкой, что никто не осмелился бы оказаться на ее пути. Асе вдруг стало очень страшно. Ей показалось, что земля уходит из-под ног, и контроля больше нет, и вообще ничего больше нет — только зеленые глаза, только собранные в хвост волосы, только изогнутая нижняя губа.       Ксюша молча протянула ей руку. Ладонью вверх — как будто на танец приглашала и, поднимаясь на ноги, Ася вдруг подумала, что в эту секунду она не отказалась бы и от этого. И плевать, что кругом много людей, и плевать, что они смотрят, и плевать, что они догадаются.       Она протянула руку и коснулась Ксюшиной щеки. А потом коснулась еще раз.       — Поцелуй меня, — кричали ее глаза. — Раз ты пришла, раз ты здесь, это значит, что я — важнее, что та женщина ничего не значит, и если это так, то просто поцелуй меня.       Ксюша разомкнула губы.       — Я хочу увести тебя отсюда, — хрипло сказала она. — Прямо сейчас. Ты готова уйти со мной?       Она даже не посмотрела на Федора. Взяла со стола сумочку и пошла к выходу, не отпуская Ксюшиной руки.       — Я думала, ты будешь ругаться, — услышала Ася, когда они вышли на Дворцовую площадь.       Ей хотелось смеяться. Ругаться? Да родился ли хотя бы один человек в этом мире, который смог бы добиться этим хоть чего-то от Ксении Ковальской?       — Я еще много лет назад поняла, что это бесполезно. Хоть ругайся, хоть нет — ты всегда и все делаешь по-своему.       Помолчали.       — Прости меня, — сказала вдруг Ксюша. — Пожалуйста, прости.       — Ты ни в чем не виновата.       — Виновата.       Ася смотрела на нее и ей было страшно. Неужели она заговорит об этом открыто? Неужели рухнет это чертово напряжение, в котором они живут уже который год, и все закончится… Закончится? Нет. Пожалуйста, нет. Пусть будет напряжение, пусть будет снова тяжело, лишь бы дожить эти оставшиеся полгода. Лишь бы они не закончились раньше.       Ксюша говорила и говорила, но ее слова почему-то доносились глухо и словно издалека.       — Ксюшка, подожди, — Ася покачала головой, пытаясь расслышать. — Ты не должна извиняться, не должна оправдываться, потому что ты ни в чем не виновата. Это я. Это все я.       Осторожно, Сотникова. Следи за тем, ЧТО ты говоришь, и КАК ты это говоришь.       — Что — ты? — удивилась Ксюша, и следить стало дальше невозможно.       — Я всю жизнь чувствую, что занимаю рядом с тобой чужое место, — слова вырвались раньше, чем Ася успела подумать. — Что не могу тебе дать то, чего ты достойна. Боже мой, да ты достойна всего самого прекрасного в этом мире!       Ей снова хотелось плакать. От жалости. И от ненависти к самой себе.       — Ты волшебная, чудесная, ты самый добрый и самый чистый человек на свете, и я каждую секунду ненавижу себя за то, что не даю тебе быть счастливой.       — Но я счастлива! — крикнула Ксюша. — Я не знаю, о каком таком счастье толкуют все кругом, и, может быть, у других это счастье какое-то другое, но я каждый день просыпаюсь с ощущением, что впереди еще один день, еще целый большой день, в который я смогу видеть тебя, слышать тебя, чувствовать тебя! Я сижу на работе, и чувствую себя счастливой от того, что скоро я поеду домой — туда, где ждешь меня ты! Если это не счастье — покажи мне, где оно, это чертово счастье? Покажи мне, о чем вы все пытаетесь мне рассказать?       Счастье? Значит, все — правда? Значит, она чувствует все это так же, как и я? До сих пор?       — Ксюшка, но ведь это еще не все… — вырвалось у Аси, и это было действительно так. Даже если для нее это также. Даже если это правда счастье, невозможно быть счастливым в одном кусочке жизни, полностью отказавшись от другого.       — Что — не все? Что еще должно быть?       — То, что давала тебе эта женщина.       Видит бог, Асе тяжело было произнести это вслух. Это был еще один шаг к разговору, от которого обе они так долго и старательно бежали. Но выбора не было.       — Эта женщина не значит ни-че-го, — отчеканила Ксюша. — Она никто и никакой роли в моей жизни не играет, и играть не будет. Как ты не понимаешь, Аська? Никто из них не играет никакой роли. Никогда.       — Но это же неправильно! Ты хоть сама понимаешь, что это неправильно?       — Я понимаю только одно, — покачала головой Ксюша. — Есть ты. И больше никого нет. И никогда не будет. «Этой женщины», как и других, не будет тоже. Никогда. Я совершила ошибку. Я не повторю ее.       Рыдание подступило к горлу и вырвалось наружу. Слезы полились по Асиным щекам и кто знает, были ли они слезами боли или облегчения? Но одновременно с этим пришло старое: «Господи, она и это ради меня сделает». Сколько же еще? Сколько еще эта девочка отдаст, ничего не прося взамен?       — Я решила однажды, что для тебя я сделаю все, — сказала вдруг Ксюша. — И сейчас повторю то же самое. Ася. Я все для тебя сделаю.       Верила ли она в это? Да. Хотела ли она этого? Она не знала. Смотрела на Ксюшу, словно прикасаясь взглядом к ее глазам, щекам, губам, и не знала ответа.       — Все, что угодно?       — Все, что угодно.       Ася опустила руки на Ксюшины плечи. Погладила шею. И вдруг, решившись, стянула резинку с волос и принялась массировать затылок. Кончики пальцев будто получали от этих прикосновений электрические заряды, проходящие по всему телу. Она смотрела в Ксюшины глаза, она чувствовала ее ладони на своих боках, и она хотела, хотела до безумия.       Да гори оно все огнем! Даже если ты не хочешь, даже если ты снова сделаешь это для меня — пусть так. Пусть будет так, раз иначе невозможно. Но я даже дышать рядом с тобой не могу спокойно, мне нужно это, мне нужны твои губы, хотя бы на секунду представить, что ты любишь меня так же, как люблю тебя я.       Она ладонями притянула голову Ксюши ближе и шепнула в ее раскрытые губы: «Поцелуй меня».       И Ксюша откликнулась. Ее губы — такие твердые, такие теплые, такие желанные. Ее руки — такие сильные и нежные. Ее тело, прижавшееся к Асиному. Все это сплелось в единый клубок ощущений, от которого подкосились ноги и закружилась голова.       Господи, дай мне сил это выдержать!       Удары тока — от языка к языку. Влажные губы, которые так близко, но хочется еще ближе. И больше. И сильнее.       Но Ксюша остановилась вдруг. Отстранилась. Заглянула в глаза.       Вины не было — Ася могла бы поклясться в этом, но было что-то другое, не менее пугающее.       — Если ты извинишься, я тебя убью, — честно предупредила она, опуская ладони на Ксюшину шею.       — Если мы немедленно не уйдем отсюда, нас отправят в тюрьму.       Ася засмеялась и посмотрела по сторонам. Черт знает, может быть на нее так действовал этот город? Ей было решительно все равно, отправят их в тюрьму или нет, видел ли их кто-нибудь. Ей вообще было все равно.       Она не помнила потом, как они оказались на набережной. Что-то, кажется, пили. О чем-то, кажется, разговаривали. Запомнилось только ощущение Ксюшиных рук, обнимающих ее сзади, и Ксюшиной груди, прижавшейся к ее спине.       Ася смотрела на светящуюся в ночи Петропавловскую крепость, пересчитывала башни, сбивалась и начинала снова. Она снова ощутила это: словно ей восемнадцать, и море по колено, и вся жизнь впереди.       Сердце болело адской смесью любви и горечи, и невыносимо было ощущать Ксюшу так близко, и не сметь потрогать.       Если задуматься, то, пожалуй, таких чувств она не испытывала никогда. Другие — были. И сильные, и слабее, и острые, и нежные. А вот такого — не было. Может быть из-за вина, а, может, из-за этих мифических «и вновь восемнадцать», она чувствовала себя смелой и сильной. Впервые за много лет.       — Здесь так тихо… — еле слышно шепнула она. — Здесь так мучительно тихо…       Ее ладони легли поверх Ксюшиных и потянули вниз. Она касалась себя Ксюшиными руками и как будто чувствовала это прикосновение за них двоих сразу.       — Потрогай меня, — шепнула. — Пожалуйста.       Она откинула голову назад, на Ксюшино плечо, и тяжело дышала, целиком отдаваясь новому ощущению — ощущению любимых рук на своей груди. Дыхание было слышно совсем близко, и горячий воздух обжигал щеку, и не было больше сил, и мыслей не было тоже, кроме одного, на выдохе: «Хочу…» .       Она повернула голову и на ощупь нашла Ксюшины губы. Она целовала ее сама, целовала жарко, впивалась языком и отступала обратно. Она выгибалась навстречу ладоням, сжимающим грудь, и все ее тело просило, умоляло: «Только не останавливайся…»       — Завтра мы пожалеем об этом, — в какую-то секунду сказала Ксюша.       Да, Ксюшка, мы пожалеем, но это будет потом, когда-то очень потом, потому что сейчас это не имеет никакого значения. Вообще ничего не имеет никакого значения кроме твоих губ на моей шее, твоих рук на моих бедрах и твоего сердца, которое звучит так быстро, что я верю, верю… Нет, знаю! Что пусть только сейчас, пусть только в эти секунды, ты хочешь этого не меньше, чем я.       Потом, когда они уже добрались до номера и словно подкошенные рухнули в кровать, Ася долго смотрела на спящую Ксюшу. Она водила кончиком пальца по ее щекам, касалась губ, подбородка, и снова губ.       Из глаз ее текли соленые слезы.       — Мне жаль, — шептала она еле слышно. — Если бы ты знала, как мне жаль… Forward. Play.       — Прости, что не позвонила вчера, — сказала Ася в трубку телефона и прищурила глаза: через окно в кафе проникало яркое питерское солнце, которое будто отыгрывалось за все мрачные деньки и заявляло свое право на существование. — Я была… занята.       Она слегка покраснела, вспомнив, ЧЕМ была занята вчера — благо, собеседнику никак не удалось бы этого увидеть.       — Ксюша тоже здесь, — ответила она на заданный по ту сторону связи вопрос. — Они с Кириллом ушли вдвоем на Васильевский остров. Не знаю, зачем — разве она скажет?       Она помолчала, слушая ответ и вдруг решилась:       — Скажи мне. То есть, я… Ладно, я просто спрошу, а ты просто ответишь, да? Ты… была с ней… тогда? В Краснодаре?       Замерла в ожидании. Послушала.       — Как, черт возьми, тебе это удалось?.. Stop. Play.       Он смотрел, как она приближается — строгая такая, навытяжку, как оловянный солдатик и радовался чему-то неосознаваемому. Когда утром он сказал Окси, что Ксюха хочет с ним встретиться наедине, она почему-то обрадовалась тоже.       — Привет.       Встала над ним, возвышается, в руках какой-то бумажный сверток, и улыбка на лице — такая, что сдохнуть от нее можно.       — И тебе привет, — Кирилл все-таки поднялся со скамейки и обнял Ксюху за плечи. — Что случилось?       Она больше не улыбалась.       — Пришла отдать тебе долг, — сказала очень серьезно и протянула сверток.       — Что это?       — Открой.       Легко сказать. Кирилла почему-то затрясло, он долго не мог развернуть упаковку — обычную бумажную упаковку, а Ксюха стояла и ничем ему не помогала.       Наконец бумага оказалась сорвана и он увидел, что в ней завернуто, и горло сдавило спазмом. Нет, он не заплакал, конечно, но кадык заходил туда-сюда по горлу и стало почему-то очень горько.       Он молча посмотрел на Ксюху, боясь увидеть насмешку на ее лице, но насмешки не было. Напротив — ее губы сжались в тонкую полоску, она будто вся собралась, ожидая, что он скажет.       — Куприн, — прочитал он вслух с обложки. — Гранатовый браслет и другие рассказы.       И тогда ее губы расслабились, и она оглушительно выдохнула, видимо справившись с собой.       — Мне жаль, — сказала она просто.— И это не пустые слова. Мне правда очень жаль.       Кирилл посмотрел на книжку. На Ксюху. И снова на книжку.       — Я бы очень хотела все исправить, но уже не могу. Тот мальчишка никогда не получит от той девчонки эту книгу. И ему придется справляться с этим самому. Но та, в кого выросла эта девочка, вполне может попросить прощения у того, кем стал этот мальчик.       Он кивнул только и ничего не сказал. Да и что было говорить? Он получил то, что хотел. Фанфар не было, и оркестр не заиграл затейливыми переливами. Она просто дала ему эту книгу. Спустя каких-то пятнадцать лет.        — За тобой еще один долг, — сказал он наконец, когда молчать больше стало невозможно.       Она подняла брови.       — Ты обещала, что мы будем читать это вместе, помнишь?       Он сел и похлопал по скамейке рядом с собой.       — Садись.       И она послушалась, и взяла из его рук книгу, и открыла первую страницу. И долго-долго они сидели на лавочке, читая правдивую историю о правдивой любви. И никто не смог бы обвинить их в том, что иногда, очень редко, в каких-то деталях этой истории каждый из них узнавал себя. Back. Back. Play.       Ксюша лежала в кровати, вцепившись зубами в подушку и уговаривала себя не орать. Хотя орать хотелось, ох, еще как хотелось!       — Что я сделала? Господи, что я сделала?       Она старалась не косить взглядом, чтобы — не дай бог! — не увидеть собственное тело. Тело, которое предало ее так жестоко и цинично. Ей было бесконечно противно. Так противно, что она с удовольствием отрубила бы сейчас свою несчастную голову, лишь бы отделить ее от этого жуткого, грязного тела.       — Что я наделала…       И самое главное — как теперь с этим жить? Как уже через пару часов слезть с кровати и поздороваться с девчонками? Как пойти в умывалку и смотреть в глаза тем, кого она встретит по дороге? А если она встретит… Иру?       О, господи…       Она не выдержала и все-таки спустилась с кровати вниз. Женька спала, разметавшись по постели, и Аллочка на соседней кровати спала тоже. Она кинула взгляд на часы, стоящие на столе: 5 утра. Переговорный пункт открывался в восемь.       Она тихонько оделась и тенью выскользнула из общаги. Шла по просыпающейся улице и тихонько плакала.       — Это то, чего ты хотела? — звенело в ее голове. — Давай, открой глаза и увидь наконец правду. Это ТО, чего ты хотела.       — Нет! — Ксюша выкрикнула это, и крик разнесся во все стороны пустой улицы. — Я не хотела!       — Хотела, еще как хотела. Давай-давай, скажи это слово слух. Теперь это вполне можно сделать. Теперь оно относится к тебе напрямую.       — Нет!       Она бежала, спотыкаясь и чуть не падая на асфальт. Останавливалась, тяжело дыша, и снова бежала. Правда заключалась в том, что она понятия не имела, как ей теперь жить и что ей теперь делать.       Таганрог как будто сужался вокруг нее, сминал в тиски, и угрожал разрушить все, что она до сих пор так тщательно строила.       В восемь дверь переговорного пункта открылась и Ксюша проскользнула внутрь телефонной кабины.       — Ответь, — умоляла она, набрав номер. — Пожалуйста, прошу тебя, ответь.       — А не пошли бы вы в жопу? — после миллиона гудков раздался в трубке сонный голос и Ксюша чуть не разрыдалась от облегчения.       — Джон, это я.       — Что случилось?       Она как будто наяву увидела как он резко садится на диване — всклокоченный, красный после сна.       — Случилось ужасное, — прорыдала она в трубку. — Мне нужно… поговорить.       — Мне приехать? — а теперь он, наверное, потирает ладонью свой затылок и ищет взглядом сигареты.       — Нет. Просто поговори со мной.       И она рассказала ему все. С самого начала — как встретила Иру, как приняла свое решение, как здорово и прекрасно все вышло, пока они не…       — Погоди, я не понял. Ты с ней переспала, что ли?       От этого циничного «переспала» Ксюшин живот свело спазмом.       — Можешь не отвечать, я понял. Ну, и по какому поводу мировая скорбь?       Она удивленно посмотрела на трубку. По какому поводу?       — Ты меня правильно понял? Я сказала, что…       — Что у тебя случился первый секс. Ну. И?       — И это ужас же какой-то! — крикнула Ксюша и, испуганно оглянувшись, стала говорить тише. — Я не понимаю, как мне теперь жить и что мне делать, а ты смеешься надо мной.       — Детка, детка, погоди… — она услышала звук льющейся воды и поняла, что Женя протянул телефон на длинном шнуре в ванную, и теперь умывается. — Я не смеюсь, нет. Я просто не понимаю, почему ты делаешь из этого трагедию.       — Потому что она — девушка! — Ксюшин голос снова сорвался на крик.       — И что?       Как это «и что?». Что значит «и что?». Это все меняло! Это все сделало совсем другим, не таким как раньше!       — Послушай меня, — Женя прервал поток Ксюшиных слов. — Ничего страшного не случилось. Молчи, слушай! — снова рявкнул он, когда она попыталась что-то сказать. — У тебя просто случился первый секс. Это нормально, что ты дергаешься — многие после этого дергаются. Все-таки важное событие, так? Раз в жизни бывает.       — Да дело не в…       — Молчи, сказал! Слушай. Тут два момента слились в один. Во-первых, сам факт секса. С этим прояснили: просто не делай резких движений и через пару дней успокоишься. Во-вторых, то, что этот секс случился не с парнем, а с девушкой. Давай-ка спокойно объясни мне, почему тебя это так заволновало?       — Потому что я не…       — Спорный вопрос, но допустим, — перебил он. — Но даже если «ты не» — какая разница?       — Как… Какая разница? — Ксюша от удивления булькнула в трубку.       — Да так. Ты взрослый человек, не ребенок уже, и вправе сама решать, с кем тебе спать. Ну, сложилось так, что ты захотела девушку. В чем проблема-то?       — В том, что это грязно!       — Интересно, — Женя засмеялся. — А было ли это грязным в тот момент, когда ты это делала?       — Я… — Ксюша запнулась. — Нет, но… Я была пьяная.       — И что? Ты пьяная не можешь отличить грязь от чистоты? Уверен, что можешь. А раз так — опять же, не вижу повода для паники. Ты ее хотела, ты ее получила. Конец истории.       Ксюша долго молчала, обдумывая услышанное. В такой интерпретации произошедшее не казалось таким уж страшным. Может, Джон прав? Я ее хотела, и я ее получила? И это не делает меня…       — Эй, — Женя подул в трубку и чем-то постучал по ней. — Ты там еще?       — Я… Да.       — Осталась одна минута, — сообщил механический голос в трубке и Ксюша заторопилась.       — Время заканчивается. Спасибо тебе, Джоник. Мне стало легче, правда.       — Нет проблем, детка, — хохотнул в трубке Женя. — И, кстати…       Он сделал паузу, дождался Ксюшиного «что?», и добавил:       — Поздравляю с потерей девственности.       И повесил трубку.       Ксюша вышла из переговорного пункта расстроенная, но, кажется, все-таки сумела прийти в себя. Теперь она думала так:       — В конце концов, Джон действительно прав. Мало ли что произойдет на пьяную голову. Мне было приятно, но это потому что я была пьяна, вот и все. Моя любовь — платоническая. Все это… Все это мне не нужно.       Осталось только объяснить все это Ире, и это, пожалуй, было самым сложным. Несколько дней Ксюше удавалось избегать встречи с ней: она перестала посещать лекции, целыми днями сидела в комнате с книжкой, а в душ ходила только поздно ночью — когда вся общага давно спала.       Женька первые пару дней доставала вопросами, но, не получая ответов, отстала.       Казалось, все успокоилось — и Ксюша успокоилась тоже. Даже решилась сходить на семинар в среду — правда, шла с оглядкой, хотя даже самой себе не призналась бы, кого боится встретить.       Ира поймала ее в женском туалете во время перерыва между парами. Захлопнула за собой дверь, затолкала Ксюшу к окну и остановилась на расстоянии вытянутой руки. Стояла и смотрела — ехидно, насмешливо.       — Ты теперь всегда будешь от меня бегать?       Ксюша судорожно зарылась в сумке в поисках чего-то неведомого. В ее ушах шумело: «Лучше бы дома сидела», но время для сожалений, видимо, уже прошло.       — Я не бегаю, — ответила наконец она и со страхом почувствовала, как начинают теплеть уши. Еще немного — и они станут ярко-малиновыми, и смущение уже будет невозможно скрыть.       — Еще как бегаешь! — возразила Ира. — Мы же друзья, нет? Чего ты боишься? Что я тебя зажму на подоконнике и трахну?       Все. Краска проступила на ушах, разлилась по лицу и даже спустилась на плечи. Ксюша подняла глаза, увидела на Ирином лице удивление, смешанное с насмешкой, и разозлилась.       — Иди ты знаешь куда, — сказала она, будто наливаясь яростью. — Я не лесбиянка, ясно?       Слово выскочило само по себе и даже не покоробило — настолько Ксюша была зла.       — И что? — Ира продолжала смотреть на нее, только правая бровь неуловимо поднялась выше.       — А то, что не нужно за мной бегать! Это… Этого больше не повторится, ясно?       — Ковальская, у тебя мания величия, — бровь вернулась на свое обычное место, а в голосе появились смешки. — То, что я напилась и захотела ласки — еще ничего не значит. Ты мне нравишься, но это был просто секс. И я бы никогда не стала за тобой бегать. Боишься, что я жду продолжения? Нет, не жду.       — Почему это? — Ксюша очень хотела чтобы это прозвучало насмешливо, но вышло обиженно.       Ира не успела ответить: хлопнула дверь, в туалет ворвалась незнакомая девочка и скрылась в кабинке. Вместе с ней в помещение проник звонок, возвещающий о продолжении занятий.       — Пошли, Ковальская. У меня сейчас матан, а Цыбуля ненавидит опоздания.       — Подожди! — вырвалось у Ксюши. — Так почему ты бы никогда не стала за мной бегать?       Бровь снова взлетела вверх, на губах появилась легкая улыбка. Ира издала еле слышный смешок и ответила:       — Я не сплю с истеричками.       И вышла, с силой захлопнув за собой дверь.