PLAY

Stop. Forward. Play.       — Так в чем там было дело? — Ира помахала перед ее лицом ладонью и Ксения вздрогнула, выныривая из воспоминаний и возвращаясь в Краснодар, в полутемный ресторан, в свою настоящую жизнь.       — Где? — глупо спросила она.       Ира закатила глаза.       — Ты сказала, что напилась тогда в школе не потому что увидела свою Анастасию Павловну с мужиком, а по другой причине. По какой?       — Какая разница? — она сделала глоток из бокала и потянулась за сигаретами. — За мои школьные годы между нами слишком много всего произошло.       По Ириному лицу было ясно: не верит.       — Слушай, ну зачем тебе это знать, Ирка? Все это прошлое, просто прошлое, которое давно закончилось. И незачем его снова ворошить.       — Ты не понимаешь, — Ира покачала головой, провожая взглядом огонек Ксениной сигареты. — Это не просто прошлое. Это ТВОЕ прошлое. И я хочу знать.       Что-то острое кольнуло в сердце. Ксения подумала, что уже достаточно вспомнила на сегодня, и не хотелось снова думать, не хотелось вытаскивать из закромов то, что осталось похоронено. Но Ира так настойчиво и просяще заглядывала в глаза, так доверительно гладила руку…       — Это было раньше… Весной еще, кажется. Родителей в очередной раз вызвали в школу. Stop. Back. Back. Play.       Ксюша с Мишкой и Николой стояли за углом школы и курили, пряча сигареты в дрожащих кулаках. Шел дождь и несмотря на ранний час (было всего пять) казалось, что уже почти ночь. Ксюшины джинсы внизу намокли, в кроссовках хлюпала вода, но она не обращала на это никакого внимания.       — Как думаете, что будет? — прервал молчание Мишка. — Может, она не осмелится?       — Осмелится, — уверенно и мрачно ответила Ксюша. — Она уже всё решила, я это точно знаю. Самое плохое, что всё это будет происходить при всех.       — Может, стекло разбить в кабинете? Я бы камнем попал, — предложил Никола. Он нервничал сильнее всех — постоянно разминал пальцы, перекладывал из одного кармана в другой всякую мелочевку и смешно раздувал ноздри.       — Хочешь тоже попасть под раздачу? — спросила Ксюша, выбрасывая окурок. — Не вздумай. Я сама виновата, мне и отвечать.       — В чём ты виновата? — возмутился Мишка, хватая ее за руку. — Это Сотникова — крыса. Растрепала на всю школу.       — Хорош болтать, — Ксюша дернула рукой и вытерла нос. — Не вздумайте ничего сделать. Я сама буду отвечать за всё. Если вас вызовут — молчите и не лезьте. Ясно?       — Что за фигня? — скривился Никола. — Какая ты благородная. А мы с Михой получаемся ни при чём, да?       — Да, — сказала, как припечатала. — Ник, вы выполняли мою просьбу. Лично у вас к этому козлу претензий не было. Так что хорош ругаться, я так решила, и так будет.       — А нашего мнения ты не хочешь спросить? — поинтересовался Миша. — Или мы друзья только пока дело делать надо. А как отвечать — так уже не друзья?       — Не надо, пацаны, — вздохнула Ксюша и протянула руку ладонью вверх. — Поверьте, так будет лучше.       Никола и Мишка посмотрели на протянутую ладонь, переглянулись и синхронно засунули руки в карманы.       — Иди ты, знаешь куда… — сказал Коля. — А мы тоже… Куда хотим — туда и пойдем. И сделаем то, что захотим.       — Смотрите, директор приехал, — вмешался Миша. — Пора.       — Ладно, — резюмировала Ксюша. — Делайте как знаете. Только учтите: я скажу, что всё сделала сама. И скажу это так, что мне поверят.       Больше говорить было не о чем. Ребята спрятали пачку сигарет в щель между кирпичами и потихоньку побрели к школе.       Собрание началось с выступления завуча. Она поздравила всех родителей и учеников с окончанием учебной четверти, раздала табели с оценками и вскользь отметила хорошую успеваемость нескольких отличников.       Мама и папа на Ксюшины оценки даже не взглянули. Они сидели на последней парте, напряженно и тревожно поглядывали на Ксюшу. О да, отец вполне мог бы сейчас гордиться ею: она стояла у стены за партами спокойная, собранная и уверенная.       Вот только взгляд ее то и дело падал на сидящую за партой Анастасию Павловну. Она тихонько разговаривала с Завадской и улыбалась чему-то. Только когда к доске вышел директор, она подобралась и устремила свой взгляд вперед. Взгляд, в котором не было ни капли сожаления.       — Товарищи родители. Коллеги. Переходим к следующей части нашего общего собрания. С прискорбием должен вам сообщить, что два дня назад в нашей школе произошел вопиющий случай хулиганства. Ученица девятого «А» класса совершила противоправные действия по отношению к одному из педагогов.       — Вы что, протокол задержания зачитываете? — громкий Ксюшин голос разнесся по кабинету. Все обернулись в её сторону, а директор даже ахнул от возмущения. — Давайте тогда и приговор сразу.       — Ковальская! — рявкнула завуч. — Веди себя прилично!       Ксюша ухмыльнулась и кивнула, скрестив на груди руки.       — Итак, — продолжил директор. — Кто эта ученица, я полагаю, вам уже понятно. Мы не стали передавать это дело в милицию только благодаря специальной просьбе пострадавшего педагога. Но виновная должна понести наказание. И наша с вами задача — определить, какое именно. Прошу высказываться.       — Простите, Антон Евгеньевич, — снова вмешалась завуч. — Вы не могли бы объяснить конкретнее, в чём провинилась Ковальская.       — Она испортила одежду преподавателя и подстроила несчастный случай, из-за которого он лишился волос на голове, — охотно пояснил директор.       Ксюша расхохоталась так громко и заразительно, что добрая половина родителей не смогла сдержать улыбки. Все воочию представили себе, каким именно должен был быть этот несчастный случай.       — Ковальская! — на этот раз возмутился директор. Он постучал кулаком по столу и с неудовольствием посмотрел в развеселившийся зал. — Это совсем не смешно. Немедленно выйди сюда и объясни свои действия.       — Какие действия? — поинтересовалась Ксюша, пробираясь через ряды парт к доске. — Смех, что ли?       — Нет. Объясни, зачем ты испортила причёску и одежду педагога.       В кабинете воцарилась тишина. Все ждали ответа. А Ксюша отвечать не торопилась — она спокойно подошла к учительскому столу, осмотрела его со всех сторон, прыжком уселась сверху, скрестила ноги и заявила:       — Затем, что он не педагог, а козел плешивый.       Продолжение ответа потонуло во всеобщем гуле возмущения. Директор всплеснул руками, завуч громко возмущалась, родители принялись переговариваться и только четыре человека оставались спокойными в этом хаосе: Ксюша, её родители и Анастасия Павловна.       Наконец директору удалось всех успокоить и восстановить тишину.       — Егор Михайлович, — попросил он, глядя поверх голов на Ксюшиного отца. — Я прошу вас, успокойте вашу дочь. Иначе нам придется разговаривать по-другому.       — Я спокойна, — заявила Ксюша, не дав отцу сказать ни слова. — Вы сами спросили, зачем. Я ответила. Если не хотите слушать дальше, то я просто пойду домой, а вердикты вы и без меня вынесете.       — Антон Евгеньевич, пусть она закончит. Товарищи родители, спокойнее, пожалуйста. Вы уже видите, с чем мы столкнулись. Проблема есть, и её можно решить только цивилизованно. Ковальская, мы тебя слушаем. Продолжай.       — Так вот, — улыбнулась уголком рта Ксюша. — Этот козел… то есть педагог… позволил себе ударить женщину. Я его предупредила, что если он еще раз так поступит, то очень об этом пожалеет. Он поступил. И пожалел. Вот и всё.       — Какую женщину ударил Денис Анатольевич? — среди снова поднявшегося гула спросил директор.       — Не скажу, — коротко ответила Ксюша. — Это абсолютно не ваше дело.       Шум усилился. Родители уже в голос обсуждали сложившуюся ситуацию, педагоги переглядывались и понимающе качали головами. Завуч шепотом уговаривала Ксюшу признаться, а та сидела словно изваяние, не шевеля ни единым мускулом лица и тела.       — Позвольте мне сказать, — поднялась на ноги Анастасия Павловна. — Я знаю, кого она имеет в виду.       Тук-тук. Тук-тук. Сердце с размаха впечаталось в ребра и заколотилось там в бешеном ритме. Глаза сузились еще сильнее чем раньше, превратившись в тонкие щелочки. Ксюша вытерла вспотевшие ладони о собственные джинсы и пристроила их на колени, чтобы не было видно, как дрожат руки.       Вот так, Ксю. Сейчас она всё расскажет. И кончится весь этот идиотизм. И мы просто будем жить дальше. Просто и спокойно.       — Под женщиной, которую избил Денис Анатольевич, Ксения имела в виду меня, — заявила Анастасия Павловна. Помолчала немного и добавила: — Она ошиблась.       На Ксюшином лице расплылась широкая улыбка. Ну что, деточка, получила? Ничего неожиданного, правда? Ты знала, что всё будет именно так. Знала. Но, чёрт возьми, почему же так больно? Стеклянное чудовище внутри завертелось юлой, разрывая внутренности на части и разбрасывая их повсюду. Перехватило дыхание. Улыбайся! Слышишь, улыбайся! Просто улыбайся, и всё!       — Дело в том, что у Ковальской очень богатая фантазия, — продолжила тем временем Анастасия Павловна. — Это не раз отмечалось и мной, и моими коллегами. Очень жаль, что на этот раз невинные фантазии завели так далеко. Денис… Анатольевич всего лишь обсуждал с другом сюжет одного из американских боевиков. Насколько я понимаю, Ксения подслушала этот разговор и решила, что речь идет обо мне. Коллеги, я предлагаю ограничиться строгим выговором Ковальской. Полагаю, сегодняшний день многому её научит.       С этими словами Анастасия Павловна вернулась на своё место. На Ксюшу она не смотрела, но не могла не почувствовать острый взгляд, впивающийся в её лоб. Директор и завуч тихо совещались о чем-то у доски, родители снова начали переговариваться, теперь уже о том, как скоро кончится собрание.       — Ковальская, тебе есть что сказать? — спросил директор, призывая всех к порядку.       — Есть, — Ксюша кивнула и спрыгнула со стола. Улыбка сползла с её лица, растворилась в уголках рта: — Я хотела сказать всё вам лично, но раз уж вы устроили этот цирк, то придется так.       Она медленно пошла между рядами. Подтянутая, с высоко поднятой головой и расправленными плечами, она делала шаг за шагом, не замечая, как несколько десятков пар глаз смотрят на неё — кто-то осуждающе, кто-то — восхищенно.       Ксюша остановилась перед партой Анастасии Павловны, опустила взгляд и снова широко улыбнулась. Ее трясло изнутри, но усилием воли она заставила свой голос звучать спокойно и четко.       — Я понимаю, зачем вы это делаете, — сказала она. — Но запомните: на удар я всегда буду отвечать ударом. И мне плевать, что за этим последует. Зло — это зло, как ни назови его, в какие красивые фантики ни заверни. И даже если вы считаете, что красивое зло можно назвать добром, я так не думаю и не буду думать никогда.       По кабинету снова прокатилась волна шума. Некоторые родители даже привстали от удивления. Ксюша же ничего не замечала. Она смотрела на макушку Анастасии Павловны и крепко сжимала белыми пальцами край парты.       — И если этот мудак еще раз посмеет поднять на вас руку, он пожалеет об этом снова.       В полной тишине Ксюша развернулась и проговорила — надрывно, яростно:       — Все слышали? Удар за удар. Иначе это просто не работает.       И добавила, уже громче и мягче, с оскалом на обезображенном спокойствием лице:       — А теперь орите, отправляйте меня в милицию, исключайте из школы — делайте что угодно, мне все равно.       От этого спокойствия в голосе, от этой страшной улыбки, все словно отмерли. Волна поднялась от покрытого линолеумом пола до белого потолка.       Директор ожесточенно кричал что-то, показывая пальцем в Ксюшину сторону, завуч дергала его за полу пиджака и хваталась за сердце, родители смотрели: кто-то с презрением, кто-то по-прежнему с восхищением. И только Анастасия Павловна не отрывала взгляда от покрытой лаком крышки парты.       В этом хаосе никто не заметил, как Егор Михайлович подошел к дочери, взял её за руку и привлек к себе. Не отпуская влажной ладошки, он двинул ногой и этим движением со страшным грохотом опрокинул на пол металлический стул. Все замолчали. Директор развернулся на полкорпуса и замер с открытым ртом.       — Отставить разговоры, — тихим, но уверенным голосом скомандовал отец. Дождался, когда в кабинете воцарится тишина, и продолжил: — Из этого собрания я понял, что моя дочь — фантазерка, хулиганка и потенциальный шизофреник. Имею вопрос к товарищам педагогам. Вы все узнали об этом только сегодня?       Он помолчал, оглядывая вытянувшиеся лица учителей.       — Нет. Я так и думал. В таком случае позвольте спросить, почему я узнаю об этом только сейчас? Ксения, кто-нибудь из учителей объяснял тебе, что фантазировать — это нехорошо?       Ксюша посмотрела на отца и покачала головой. Она боялась, что если скажет хоть слово, то её вырвет.       — Никто. Я так и думал. Могу предположить, что о жизненных принципах моей дочери вы как классный воспитатель, — взгляд в сторону Анастасии Павловны, — тоже узнали не теперь. Итак, вопрос. Насколько я знаю, первоочередная задача педагога — научить ребенка. Чему же вы научили мою дочь? Тому, что бороться за справедливость — это плохо. Тому, что мужчина, ударивший женщину, не заслуживает наказания. Допустим. Зато с точки зрения порицания вы решили не церемониться. Следующий вопрос у меня к Антону Евгеньевичу. Скажите, что здесь делают все эти люди? Я с уважением отношусь к родителям одноклассников Ксении, но не понимаю, какое отношение они имеют к разбираемому конфликту?       — Это традиции нашей школы, — неуверенно начал директор.       — Это травля, — припечатал отец. — Травля ребенка. Травля осознанная и спланированная. Но это мы с вами обсудим в частном порядке. Напоследок хочу отметить, чтобы ни у кого не было сомнений: я верю своей дочери. Ксения частенько хулиганит. Она не раз находилась на грани фола около конфликта с законом. Но у неё есть одно несомненное достоинство: моя дочь никогда не лжет. И если она сказала, что пострадавший педагог получил за дело — значит, так оно и было. Антон Евгеньевич, я зайду к вам завтра в девять ноль-ноль. И мы обсудим будущее моей дочери и условия её дальнейшего пребывания в вашей школе. Остальным педагогам приношу свои извинения. Забавно, что потребовалось собрать весь педагогический коллектив, чтобы наказать пятнадцатилетнюю девочку, надругавшуюся над взрослым мужиком.       С этими словами отец обнял Ксюшу за плечи и повел её к выходу. Следом за ними вышла и мама.       Шли молча. Крепко держали Ксюшины ладони и медленно спускались по скользким ступеням. Изредка отец поглядывал на Ксюшу и удовлетворенно улыбался, не видя на её лице ни единого следа слёз. И только когда они вышли на крыльцо и полной грудью вдохнули влажный воздух, он отпустил Ксюшину руку и достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет.       — Лен, иди к машине, — сурово улыбнулся он. — Мы с Ксенией скоро придем.       Мама поцеловала Ксюшу в щеку, погладила её по голове и послушно двинулась к дороге. А отец выбил из пачки две сигареты. Одну закурил, а вторую протянул ей.       Струя никотина мягким облаком вошла в легкие, и напряжение постепенно стало отступать. Ксюша глубоко затягивалась, боясь поднять взгляд на отца.       — Как ты умудрилась его побить? — спросил он, докурив сигарету до половины.       — Я не била, — тихо ответила Ксюша. Она собрала все свои оставшиеся силы в кулак и посмотрела отцу в глаза. — Я подпалила волосы на его голове, только и всего.       Она видела, что он еле сдерживает усмешку.       — Планируешь и дальше выяснять отношения подобным способом?       Ксюша выдержала и этот взгляд.       — Да, если другого способа нет.       Помолчали. Отец выбросил сигарету и еле заметно вздохнул.       — Понимаю. Ты вела себя достойно. Молодец.       У Ксюши словно камень с души упал. Она улыбнулась и тоже щелчком выбросила окурок. Очень кстати всплыли в памяти Женькины слова: «Родители — это самое важное, что может быть сейчас в твоей жизни. Родители и друзья».       — Эй, пацаны, — словно откликаясь на ее мысли, громко позвал отец, — идите сюда.       Из тени за ёлками появились две расплывчатые фигуры. Миша и Никола поднялись по ступенькам и смущенно остановились поодаль.       — Ксюх, — начал Мишка, — мы не пошли, потому что…       — Я знаю, — перебила Ксюша. — Это была наша с ней война. Спасибо, что поняли.       Никола улыбнулся во все тридцать два и обнял друзей за плечи. Втроем они смешно потыкались лбами и похлопали друг друга по спинам. Где-то позади хлопнула дверь. Ксюша обернулась и увидела стайку взрослых, выходящих на улицу. Многие из них молча проходили мимо, а некоторые останавливались, чтобы переброситься с отцом парой слов.       — Я так понимаю, без вас тут тоже не обошлось. Молодцы. — Мишкин отец потрепал Ксюшу по затылку и похлопал сына по плечу. — Михалыч, я только одного не понял — почему ты раньше не вмешался?       — Ксения сама справилась. Ты же видел.       — Видел, — густые усы Мишкиного отца затряслись от громового смеха. — Ну, команда! Дал бы вам ремня как следует, но большие уже, вроде бы и неудобно. Stop. Forward. Play.       — Ничего себе, — Ира удивленно покачала головой. — Вот тебе и порядочная мамина дочка.       — Я изменилась, — пожала плечами Ксения.       — Так это из-за этого случая ты начала ее ненавидеть?       Ксения вздохнула. Прикурила еще одну сигарету и вздохнула снова.       — Я не ненавидела ее, Ирка. Я простила ее в ту же минуту, как она произнесла эти свои лживые слова. Я не умела ее ненавидеть. Злиться — могла, а ненавидеть — нет. Но когда я увидела ее на дискотеке с этим ублюдком, что-то во мне перевернулось. Я поняла, что это — конец. Что дальше так нельзя. И начала менять свою жизнь. Stop. Back. Play.       — Елена Васильевна!       Ксюша бежала по школьному коридору, на ходу пытаясь перекричать звонок. Завадская не слышала: удалялась все дальше и дальше в сторону кабинета истории, и было ясно: еще несколько секунд и она скроется за дверью.       В несколько прыжков Ксюша догнала ее и, не успев подумать, схватила за руку. Ее будто током обожгло.       — Простите, — растерянно сказала она, отступая и убирая руку, — я не…       — Привет, Ксюш, — Елена Васильевна улыбалась и ни капельки не злилась. — В честь чего пожар?       — Я… — да соображай же ты, чертова голова! — Я хотела спросить, можно я вечером приду? Ну если вы будете в школе, и я…       — Приходи, — Завадская положила конец Ксюшиным мучениям и ласково потрепала ее по плечу. — Только пообедать не забудь после школы, ладно? А к пяти часам я тебя жду .       Кивнула на прощание и скрылась в кабинете.       Звонок уже отзвенел, но Ксюша не двигалась с места. Это «я тебя жду» растекалось по телу ласковым теплом, и дышать вдруг стало можно, и думать тоже.       — Ковальская, — услышала она позади недовольный и немного смущенный голос. Очень знакомый голос.       — Здравствуйте, Анастасия Павловна, — ответила, не оборачиваясь.       — Ты почему не на уроке? Звонок не для тебя сделан?       Всю секунду перед ответом Ксюша потратила на то, чтобы прислушаться к себе. Екнуло. Екнуло, конечно, но уже меньше, уже совсем чуть-чуть, настолько чуть-чуть, что даже внимания обращать на это не стоило.       — Я договаривалась к Еленой Васильевной о факультативных занятиях, — сказала она спокойно и, по-прежнему не оборачиваясь, пошла прочь по коридору.       Ровно в пять она уже была в школе — сидела на подоконнике напротив кабинета истории с пирожками, завернутыми в бумагу, и ждала. Она вспоминала, как попросила Завадскую позаниматься с ней дополнительно — господи, каких усилий стоило выдавить из себя эту просьбу! Вспоминала, как на первых занятиях старательно смотрела на нее и выискивала черты, которые бы ей понравились. Как странно все вышло…       — Ксюша!       Завадская, улыбаясь, шла по коридору. Ксюша спрыгнула с подоконника и устремилась к ней навстречу.       — Прости, опоздала немного, — Елена Васильевна посмотрела на протянутые пирожки и покрасневшую Ксюшу. — Это мне?       — Да.       Она уловила улыбку, но совершенно не поняла, как так вышло, что Елена Васильевна забрала пирожки и поцеловала ее в горящую огнем щеку.       — Спасибо! Ты такая заботливая, Ксюшка. Идем, согреем чаю и будем заниматься.       И они правда согрели чай (Ксюша сбегала с литровой банкой в туалет за водой, а Завадская достала кипятильник), и пили его, заедая пирожками, и Ксюша, широко раскрыв рот, слушала, как Елена Васильевна говорит об истории Древней Греции, и смеялась, и договаривалась о следующем занятии.       И было так легко, так спокойно, так просто, словно и не было позади всех этих переживаний, страхов и сомнений. Словно так и должно было быть — просто разговор, просто чай, просто ласковая улыбка и теплый взгляд. И больше ничего не было нужно.       Закончили уже когда стемнело. Попрощались у дверей школы, хотя Ксюше очень хотелось проводить, но попросить об этом она не решилась.       Проводила взглядом, поправила лямки рюкзака и побежала в общежитие.       Женя жил на втором этаже в угловой комнате, проход к которой вечно был заставлен тазами, стиральными досками и детскими велосипедами. Ксюше повезло: он был один.       — Ну, как твой заменитель Сотниковой? — спросил он, едва открыв дверь и поздоровавшись.       Ксюша споткнулась и замерла на пороге.       — Что? — холодно переспросила она.       — Ты знаешь, что, — Женя за лямки рюкзака втащил ее в комнату и захлопнул дверь. — Сработала твоя теория?       — Сработала.       Они вдвоем уселись на старый диван у стены и Женя вопросительно поднял брови.       — Так спокойнее, — объяснила Ксюша. — Так безопаснее. Так вообще проще.       — Конечно, — согласился Женя задумчиво. — Вот только Завадская твоя — не Сотникова, и ты хорошо это знаешь.       — А какая разница? — Ксюша с вызовом посмотрела на него и встретив ответный насмешливый взгляд, отвела глаза. — Мне нужно ее забыть, и я забуду. Если для этого нужно заставить себя полюбить другого человека — я это сделаю.       — Глупо как-то, но допустим. Не пойму только, почему ты не выбрала как объект мужчину? Ты вроде говорила, что не считаешь себя…       — Не говори это слово! — Ксюша вскочила с дивана и заходила туда-сюда по комнате. — Не смей его произносить!       — Ладно, не буду, — засмеялся с дивана Женя. — Но все-таки — почему не мужик?       — Потому что я пыталась, и не вышло, — нехотя призналась Ксюша. — а с Еленой Васильевной, кажется, получается.       — Да что получается-то?       Ксюша снова села на диван и посмотрела на Женю.       — Я больше не плачу ночами, — тихо сказала она. — Больше не грызу ногти. Больше не таскаю у отца сигареты. Разве этого недостаточно?       — Но ты же придумала себе ее…       — А какая разница? — она вскочила на ноги, голос сорвался на крик. — Дело же не в ней, а во мне! Дело всегда было во мне, и ты хорошо это знаешь. Это Я не могу без нее. Это МНЕ она нужна как воздух. МНЕ, а не ЕЙ. Понимаешь?       Она даже не заметила как начала говорить об Анастасии Павловне, а когда заметила — осеклась.       — Я просто знаю, что так дальше невозможно. Эта любовь — проклятие, и мне нужно, слышишь, нужно от нее избавиться. Любой ценой.       — Получается? — усмехнулся Женя.       — Получается! — выкрикнула Ксюша. — Получается, ясно? Я сегодня видела ее, даже говорила с ней — и ничего. Ничего! Ни подъема, ни падения — ни-чер-та!       — Успокойся, — он схватил Ксюшу за руку и потянул на себя. — Я не понимаю только, чем Завадская-то лучше? Что та недоступна, что эта — какая разница?       — Разница в том, что Елена Васильевна как раз доступна, — из Ксюши словно воздух выпустили. Она вдруг поняла, как сильно устала. — Я хожу к ней на дополнительные занятия. Мы разговариваем.       — Этого достаточно?       — Достаточно.       Она прислонилась спиной к дивану и закрыла глаза.       — Она меня в щеку сегодня поцеловала. — открыла один глаз и посмотрела на Женину реакцию. — Просто так. Ни за что. И мир не рухнул, не перевернулся с ног на голову, а просто она меня в щеку поцеловала. Понимаешь?       — Пытаюсь.       — Я испытываю к Елене Васильевне примерно треть тех чувств, что были к Сотниковой. Это уже немало.       — А потом ты найдешь того, к кому будешь испытывать четверть?       — Если это понадобится — найду.       Помолчали. Женя задумчиво смотрел в потолок, а Ксюша пыталась размять затекшие плечи.       — А ведь ты врешь себе, детка, — наконец, услышала она, — и сама это знаешь.       — В чем я себе вру?       — В том, что можно одну любовь заменить другой. В том, что любовь можно создать искусственно, по собственной воле. Ты заставила себя влюбиться в заменитель и прячешь за этими эмоциями все остальные. Но они вернутся, и тогда будет еще больнее.       Ксюша молча обдумывала его слова. А потом встала, накинула на плечи рюкзак и повернулась к двери.       — Пусть так, — сказала, стоя спиной, — только мне думается, что эта передышка стоит того, чтобы потом за нее заплатить.       И ушла, не дожидаясь ответа.       А передышка тем временем продолжалась, эмоции нарастали как снежный ком, уступая по скорости место лишь событиям.       Незаметно для Ксюши занятия по истории стали приносить свои плоды — вначале в журнале появились пятерки, потом были рефераты, затем школьная олимпиада, а потом и городская. Родители были счастливы: теперь вместо того, чтобы бегать по улице, Ксюша целые вечера проводила или в школе, или дома — за книгами. Притаскивала из библиотеки толстые старые тома и читала их как заведенная.       С Завадской все дошло даже до того, что Ксюша окончательно перестала бояться — она теперь спокойно провожала ее до дома, если они засиживались допоздна, иногда приносила в школу цветы, а один раз даже попросила маму научить ее печь пирог и торжественно притащила его в школу.       И каждый жест, каждый знак внимания приводил к улыбке, к теплому взгляду, иногда — к ласковому прикосновению холодных пальцев к плечу.       Ксюша больше не искала встреч с Анастасией Павловной. Канули в лету «случайные» дежурства в рекреации у ее кабинета, не стало больше поисков ее уроков в расписании, и даже на литературе Ксюша все больше молчала, не поднимала руки и отвечала по учебнику, если ее вызывали к доске.       Была ли она счастлива? Наверное, нет. Но в ее жизни появилось нечто спокойное, твердое и очень важное. Что-то, о чем она сама иногда думала: «Так честнее», даже не понимая до конца, что именно имеет в виду.       — Ты скучаешь? — спрашивал ее иногда Женя, встречи с которым начали случаться все реже и реже.       — Нет, — отвечала Ксюша, и ей действительно казалось, что «нет».