PLAY

Forward       Ксения Ковальская шла в школу. Вопреки указаниям директора, она не стала надевать костюм и ограничилась старыми, но зато классическими, джинсами. В конце концов, за те деньги, что она подарила школе, внешний вид одного из сотрудников можно и перетерпеть.       Интересно, знает Анастасия Павловна о том, кто теперь станет её коллегой? Наверняка знает — слухи по школе всегда распространялись очень быстро. Забавно будет посмотреть на её реакцию.       Около крыльца Ксения остановилась, закуривая. И тут же, спохватившись, выбросила сигарету. Ай-ай-ай, Ксения Егоровна! Какой пример вы подаете ученикам? Помните, как в детстве мечтали о возможности курить открыто — где хочется и когда хочется? Так вот, спешу вас обрадовать, время завершило очередной круг и теперь вам снова придется прятаться с сигаретой по темным углам.       — Ксюха, привет! — Елена Васильевна, улыбаясь, поднялась по ступенькам и остановилась рядом с Ксенией. — Первый рабочий день, да? А почему так рано?       — Здравствуйте. Бессонница у меня, Елена Васильевна. Вот и решила — чем мучиться, ворочаясь в кровати, лучше пораньше на работу явиться. А вы почему?       — Пойдем, покурим, — решительно ухватив Ксению за рукав свитера, Елена Васильевна потащила её за собой. — И давай на «ты», а то мне тебя тоже придется по имени-отчеству называть.       Ксения даже опомниться не успела, как оказалась в небольшом закутке между школой и гаражами. Лена деловито достала из сумочки пачку «Вога», вытряхнула сигарету и с видимым наслаждением закурила.       — Значит, ты теперь будешь организатором внеклассных мероприятий, — через две затяжки задумчиво произнесла она. — Это здорово! Директор сказал, что для тебя стол в бывшей пионерской поставят.       — Всю жизнь мечтала, — хмыкнула Ксения и почесала кончик носа. Уловила удивление на Ленином лице и объяснила: — Серьезно, мечтала. Эта пионерская для меня все детство была тем же, что золотое руно для Ясона.       — Приятно слышать, что уроки истории ты не забыла, — засмеялась Лена. — Ксюш, а можно личный вопрос?       — Можно.       — Зачем тебе эта работа? Я, откровенно говоря, была в шоке, когда узнала. У тебя же бизнес, и жила ты в Москве. Зачем?       — А почему бы и нет? — Ксения улыбнулась и глубоко затянувшись, выбросила окурок. — Это приключение. Опыт. Новые знания. Это интересно, в конце концов.       Лена промолчала. Она прекрасно понимала, что в том, что она услышала, не было ни грамма правды, но продолжать расспросы не стала.       Возвращаясь в школу, они завели разговор об учебном процессе и грядущем педсовете. Ксения была в шоке, узнав, что ей тоже придется присутствовать на этих учительских мероприятиях. Конечно, она не сказала об этом вслух, но в глубине души почти хохотала, представляя себе реакцию своих старых педагогов.       О да, главное несчастье и трагедия педагогического коллектива школы №12, вернулось, чтобы учить детей прекрасному. Смех, да и только.       Первая неделя в школе пролетела для Ксении как один день: она вникала в свои новые обязанности, училась составлять отчеты, знакомилась со школьниками-активистами. И не переставала удивляться тому, как сильно новое поколение детей отличается от её собственного. Они носили одежду, за которую в девяностые тут же были бы исключены из пионеров. Они прокалывали все мыслимые и немыслимые поверхности своих тел. Они, не стесняясь, отстаивали свои права и не боялись высказывать собственную точку зрения.       Почти все девочки приходили в школу ярко накрашенными. А мальчики беззастенчиво демонстрировали друг другу компактные черные пейджеры.       И всё это было так ново, так интересно и необычно, что Ксения с головой ушла в познание этого нового для неё мира. С бытовыми делами у неё тоже всё наладилось: уже во вторник она сняла симпатичную двухкомнатную квартиру, из окон которой было видно школу. В квартире было далеко не всё, что нужно для комфортной жизни, но Ксения собиралась в выходные отправиться по магазинам и решить этот вопрос покупкой всяких нужных мелочей и некоторых элементов мебели.       Ира звонила ей каждый день — вначале в отель, потом — на домашний номер. Она смеялась, рассказывая, как удивились все московские друзья, когда она вернулась одна, но в голосе совершенно ясно фоном прослеживалась грусть. Про Анастасию Павловну не было задано за все дни ни одного вопроса. Да если бы Ира и спросила, ответить всё равно было бы нечего — после встречи на перекрестке, Ксения больше ни разу её не увидела.       Зато она многое узнала. Оказалось, что педагогический коллектив — это рай для всевозможных сплетен, из которых можно было вычленить всю нужную информацию.       Как выяснилось, Анастасия Павловна вот уже два года живет одна. Последний её ухажер — Костя (при упоминании этого имени Ксения громко и несколько неприлично расхохоталась) был изгнан из жизни Сотниковой с позором. То ли он ей изменил, то ли она ему — но, в общем, была там какая-то неприятная история. После этого личная жизнь ее застопорилась. Сын её приезжает два раза в год — поступил в военное училище Санкт-Петербурга, собирается стать офицером. Пару раз Анастасию Павловну видели в компании мужа учительницы математики, но (по самым достоверным сведениям!) они просто общаются, и ничего больше.       У Ксении голова шла кругом от обилия всей этой информации. Слухи были настолько противоречивы, что она не знала, кому верить. Кто-то говорил, что Анастасия Павловна ходит в любовницах у директора химзавода, кто-то — что она простила своего Костика и встречается с ним тайно.       Из новых коллег Ксения общалась только с Леной. В школе, до школы, после школы — это общение как будто возвращало их в старые времена, и дружба начиналась сама собой, без приложения каких-либо усилий.       — Ковальская! — Лена с хохотом заваливалась в Ксенин кабинет после уроков и демонстрировала два билетика. — Ты знаешь, что мы с тобой прямо сейчас идем в кино?       — Завадская! — в тон ей отвечала Ксения. — А ты знаешь, что если ты будешь так орать, то в кинотеатр я попаду уже глухой?       Встреча с Анастасией Павловной произошла позже, и — как всегда — неожиданно. Они просто наткнулись друг на друга в коридоре и остановились в обтекающем их потоке школьников.       — Здравствуйте, Анастасия Павловна, — первой поздоровалась Ксения, старательно держа голос в нужной тональности.       — Здравствуй, Ксюша.       Они смотрели друг на друга и молчали, а школьники все шли и шли куда-то мимо, и звенел над головой гул перемены, и бился где-то в истерике очередной сигнал очередного пейджера.       — Ты теперь будешь у нас работать? — спросила Анастасия Павловна, не двигаясь.       — Я уже здесь работаю, — ответила Ксения, не двигаясь тоже.       — Ну что ж… Я желаю тебе удачи.       Она еще раз посмотрела на нее, и этого взгляда Ксения понять не смогла.       После работы она часто уходила гулять. Бродила по знакомым с детства улицам с плеером на поясе. То грустила, то вдруг срывалась с места и бежала неведомо куда — то ли навстречу солнцу, то ли за убегающей все дальше мечтой.       Однажды оказалась около дома Анастасии Павловны. Замерла, глядя на подъезд, у которого когда-то провела много часов. И, словно признаваясь в чем-то самой себе, перешла дорогу и присела на лавочку — ту самую лавочку, на которой столько раз сидела еще школьницей. Back. Back. Play.       Ира вернулась с каникул раньше положенного, привезя с собой шикарный загар, новую прическу, две сумки вещей и три миллиона впечатлений о прошедшем лете. В общежитии она встретила только сонную вахтершу да Лешку с третьего этажа — он помог донести до комнаты сумки, и тут же откланялся.             — Леш, из наших кто-нибудь еще приехал? — только и успела крикнуть Ира в удаляющуюся спину. — Ксюха, Кот и Ромка Живчик, — послышалось вдалеке за секунду до того как быстрые шаги перестали быть слышны.       Ира открыла дверь и по одной затащила внутрь сумки. Комната, простоявшая почти два месяца закрытой, пахла на удивление хорошо. Протертым ковриком на полу, ржавыми сетками кроватей, легкой пылью встроенных шкафов, покрашенных голубой краской «от застройщиков». Сероватым тюлем на окнах, отсутствием гудения старенького холодильника и, конечно, любимыми тапками-кроликами, выглядывающими из-под кровати.       Не раздеваясь и не разбирая вещей, Ира принялась наводить в комнате уют. Уложила на кровати по матрасу, застелила простынями, сверху бросила подушки, расправила одеяла и накрыла цветастыми покрывалами. Потом вынула из шкафа зеленую скатерку и застелила ею обеденный (он же письменный) стол. Затем пришла очередь пыли, которой за лето здесь накопилось немало. Ира нашла на подоконнике пластиковую бутылку с проделанными в пробке дырочками, сбегала в туалет, налила побольше воды (успев посетовать, что горячую так и не дали) и, вернувшись, принялась разбрызгивать воду по комнате, следуя за ней с совком и веником.       Через час-другой комната засияла свежестью. Ира сидела за столом, чинно пила чай из кружки с носиком, вдыхала свежий воздух, врывающийся в открытое окно и задумчиво гладила себя по коленке, обтянутой новыми спортивными брючками (летний мамин подарок).       Она думала о том, чем будет заниматься оставшиеся до начала занятий три недели, о том, как хорошо было дома, и о том, зачем она вообще сюда так рано приехала?       И было абсолютно очевидно, что ответ прост и понятен, что он родился еще раньше, чем был сформулирован вопрос, и что он никогда, ни при каких обстоятельствах, не будет озвучен вслух.       Допив чай и сложив чашку в тазик, Ира потянулась и подошла к зеркалу. Ей нравилась новая прическа, парикмахерша — папина знакомая тетя Катя — действительно оказалась мастером своего дела. Но так кардинально менять стиль… Если раньше её светлые волосы просто торчали в разные стороны, то сейчас они представляли собой колючий ежик и длинную косую челку. На затылке тетя Катя вообще их сбрила, оставив маленькую щетинку, как в мальчишеской стрижке. Сверху короткие прядки рассыпались хаотично — какая на лоб, а какая и сбоку. Всё это было очень смело, прикольно, шкодно и немножко вызывающе. А главное — это было красиво. Короткая стрижка подчеркнула каждую черточку Ириного лица, многие из которых доселе были как будто на втором плане. Открылся высокий лоб, литые скулы, и даже острый подбородок стал как будто еще острее.       Надев босоножки и последний раз крутанувшись перед зеркалом, Ира сочла, что вполне готова к бою. Не медля больше ни мгновения, она вышла в коридор и заперла за собой дверь. Forward        Рyки как лед.        Лед или камень.        Там за окном        Завеpтелся чyжой веpтолет.        Я не знаю, не знаю, не знаю,        Откyда пpиходит цyнами.       — Что это за песня? — спросила Ксюша, сидящая с ногами на кровати и поглощающая черешню.       — Ты что, Ковальская? — засмеялась Ира. — Это же «Сплин», новый альбом. Не слышала, что ли? Мы всё лето им заслушивались.       — Нет, я летом вообще музыку не слушаю. Не до того.       — Да? И чем же ты тогда занималась эти два месяца?       Ксюша улыбнулась, отправила в рот еще пару черешен и ответила:       — Разным.       «Скучала, — пронесся голос внутри, — скучала так, что даже наплевала на всё и приехала сюда на месяц раньше. Скучала так, как когда-то по Анастасии Павловне. Ты мне снилась, снилась часто, почти каждую ночь, и хоть я забывала эти сны сразу же после того, как просыпалась, только они помогли мне пережить это лето».       А Ира не отставала. Крутила на карандаше кассету, перематывая и продолжала задавать вопросы:       — Чем «разным»?       — Ну… Гуляла.       «Ездила на велосипеде на другой конец города, часами караулила у дома в надежде, что она появится, но думала не о ней, совсем не о ней. Как будто по инерции продолжала делать то, что делала и прошлым летом, и позапрошлым, и пятью годами раньше, но уже начинала понимать: что-то изменилось. И этого «что-то» уже, наверное, не вернешь»       — А еще?       — Читала.       «Писала. Стихи, песни, рассказы. Писала, сминала листки и выбрасывала на помойку, понимая, что всё это не то, что всё, что могло быть написано, уже давно написано, а плодить повторы и подражания мне абсолютно ни к чему».       — Гуляла и читала, — подытожила Ира. — Ковальская, хочу официально заявить, что у тебя было ОЧЕНЬ насыщенное лето.       «Да, именно таким оно и было: каждую неделю приезжали родственники, папа загружал в машину палатку, и мы ехали на рыбалку. Конечно, никакую рыбу никто не ловил, но зато были шашлыки, были потрясающе красивые закаты, молочно-теплая Кубань и ощущение стремительной нежности. Нежности к тебе»       — А у тебя? — усмехнувшись, спросила Ксюша. — Наверняка еще более насыщенное, а?       «Скажи, что ты скучала обо мне. Скажи, что так же, как и я, просыпалась ночью от ветерка, случайно залетевшего через открытое окно, и не могла заснуть, потому что никак было не справиться с сердцем, что растекалось кровью по венам, мешало дышать, колотилось, требовало, умоляло».       — Ты даже не представляешь. Я ездила в Крым, купалась в море, целовалась с загорелыми мальчиками и целыми днями ела смородину.       «Какая же ты врушка. Не было никаких мальчиков, правда? А если и были — какое мне дело? Ведь этим летом я точно решила, что ничего у нас с тобой не будет. Я должна встречаться с юношами, и ты должна делать то же самое. Мы будем дружить, делиться друг с другом победами и поражениями, и ничего более. Тот поцелуй, те ласки никогда не должны повториться. Никогда».       — Почему именно смородину? — удивилась Ксюша. Она доела черешню и теперь с сожалением рассматривала пустую миску. От этого сожаления у неё даже губы надулись и на глазах слезы выступили.       — Не знаю, наверное, организму хотелось чего-нибудь кисло-сладкого… — Ира закончила перематывать кассету, вставила её в магнитофон, нажала на кнопку и только потом повернулась к Ксюше. — Эй, Ковальская, ты что, плачешь?       А Ксюша действительно плакала. Она уже отбросила прочь пустую миску, закрыла лицо подушкой, но вздрагивающие плечи всё равно выдавали истинное положение дел. Ира ухватила со стола полотенце, села рядом с Ксюшей на кровать, неловко обняла её за плечи и отобрала подушку.       Заплаканное красное лицо уткнулось прямо в шею и слезы полились на парадный топик.       — Ты что? — тихонько и жалостливо спросила Ира, гладя Ксюшины плечи и спину. — Чего расстроилась? Из-за того, что я на море была, а ты всё лето гуляла и читала? Так это легко поправить — следующим летом ты поедешь на море, а я буду гулять и читать. До посинения. Хочешь?       Ира еще что-то говорила, успокаивала, утешала, а Ксюша мотала головой сквозь слезы, прижималась к горячему телу и, всхлипывая, пыталась улыбнуться. Она думала, что распрощалась с Ирой еще в начале лета. Но оказалось, что это вовсе не так. Forward       У Ирины Лемешевой всегда было много друзей. Она терпеть не могла находиться в одиночестве, не любила тет-а-теты и просто обожала многочисленные компании. Но этим летом всё изменилось. Ира была счастлива, что вернулась раньше, рада, что в общежитии почти никого нет — она начала получать удовольствие от одиночества.       Хотя, признаваясь самой себе, она понимала, что если бы не было Ксюхи, то она взвыла бы уже на второй день, а на третий собрала вещи и вернулась домой к родителям.       Впервые за всё время знакомства им было по-настоящему весело вместе. Ксюша больше не плакала, и даже не грустила — напротив, была весела и активна. Грела кипятильником воду в ведре, поджимала от холода пальцы на ледяном полу умывалки, окатывала Иру из ковшика почти кипятком и хохотала, глядя, как та отфыркивается и смахивает капли с волос.       Она была похожа на русалку — с длинными темными волосами, ручьями стекающими по плечам, с красивым изгибом талии, с ямочками чуть выше ягодиц.       — Эй, Лемешева, — смеялась она, зачерпывая еще ковшик, — не пускай слюни, всё равно не получишь!       И Ира радовалась, что они наконец-то получили возможность шутить над этим, а не вставать в позу и не ссориться до слез и взаимных оскорблений. Конечно, где-то ей было жаль, но выбирая между дружбой и сексом, она была уверена и честна перед собой. Перетрахать можно хоть половину города, но едва ли даже одна сотая из этой половины сможет стать твоим другом.       После купания они обычно заворачивались в халаты и дружно курили в коридоре у окна. Это было запрещено, за это могли вызвать на студсовет и выгнать из института, но разве можно нарушать древнюю студенческую традицию? Студенты обязаны нарушать правила, а начальство обязано запугивать их исключением. Так повелось издревна, и, наверное, еще пацан-Ломоносов, добравшись пешком до Москвы, курил себе на подоконнике, игнорируя приказы коменданта и институтские правила.       — Ковальская, а ты, оказывается, обманщица, — однажды заявила Ира, глядя в окно на трамвайные рельсы, — говорила, что только гуляла и читала, а, оказывается, еще и курить успела научиться.       — Иди в задницу, Лемешева, — рассмеялась Ксюша, — я курю с седьмого класса.       Ничего себе! У нашей нежненькой и расчудесной Ксюшеньки, оказывается, есть пороки, да еще такие застарелые! Вот уж чего-чего, а этого Ира никак не ожидала.       — А почему тогда я в прошлом году ни разу не видела тебя курящей? — спросила она.       Ксюша сделала страшные глаза, потушила сигарету, ущипнула Иру за нос и ответила:       — Это потому, что я хорошо прячусь.       Новый человек. Иначе этого Ира не могла себе объяснить. Что-то случилось за лето с замученной и закомплексованной Ксюшей, позволив родиться на свет Ксюше новой — открытой и забавной.       В среду они отправились в гости к Ириному одногруппнику — Степану — чтобы по телевизору посмотреть солнечное затмение. В маленькой однокомнатной квартирке по улице Герцена собралось двенадцать человек. Те, кому посчастливилось прийти раньше, оккупировали диван, остальные расселись на полу.       Смотрели новости, пили пиво, хохотали взахлеб и ожидали конца света.       — Подумайте, как это символично, — заявил непонятно как оказавшийся в этой компании Кот, — заканчивается тысячелетие, его закрывает от солнца тень, и новому уже не начаться.       — Напыщенный дурак, — засмеялась Ксюша, — два тысячелетия пережили, переживем и третье. И не тень закрывает землю от солнца, а вовсе даже луна.       — Это кто дурак, я дурак?       Кот юркнул поближе к дивану, и в следующую секунду Ксюша уже барахталась в его руках, визжа и возмущенно смеясь.       — Котяра, поставь меня на ноги, быстро!       Без толку. Не таким был Костик Бухарин, чтобы просто так спустить с рук упоминание о дураке.       — Затмение, — провозгласил он, пронося Ксюшу на руках мимо телевизора, вдоль хохочущей компании студентов, — Ксюха-луна закрывает собой солнце. Ксюх, не болтай ногами, а то затмение будет не полным.       — Хватит вам, — улыбаясь, присмирила ребят Ира, — так и настоящее затмение пропустим.       Кот послушно опустил красную растрепанную Ксюшу обратно на диван и, довольный, присел у её ног.       — Как затмение? — шепотом спросила Ира, склоняясь к Ксюшиному уху. — Понравилось?       — Конечно. Очень приятно почувствовать себя полной луной.       Говоря это, Ксюша повернулась к Ире и целую секунду их губы были в опасной близости друг от друга. Так близко, что Ира чувствовала тепло дыхания и запах мятной жевательной резинки. Ей сразу захотелось отодвинуться, но было некуда — на диване их сидело семь человек, тесно прижатых друг к другу. Но если грудь Вадима, впивающаяся Ире в плечо слева, никак её не беспокоила, то вот Ксюшина, едва касающаяся её собственной, доставляла немало волнений.       Хотелось целоваться. Ох, как хотелось целоваться! Прямо при всех, ни о чем не думая, потискать это мягкое тело, погладить губами горячий рот, исправить несправедливость и наконец-то прижаться так, чтобы грудь не «едва касалась», а как следует расположилась на её собственной груди.       «А как же дружба, которая дороже секса? — сама себе напомнила Ира, и сама же ответила. — Да иди ты! Уж и помечтать нельзя».       На экране телевизора сотни иностранцев высыпали на улицы — с фотоаппаратами, с цветным стеклышками, с видеокамерами — они как муравьи разбегались по огромным равнинам и набережным, глядя в небо, где на золотой солнечный шарик уже упала лунная тень.       Все притихли. Только шумел телевизор, и капала из плохо закрученного крана вода на кухне. Это сумасшествие длилось всего несколько минут, после чего ребята отмерли и принялись громко обмениваться впечатлениями.       — Лемешева, — горячий шепот вдруг обжег Ирину щеку. — Пошли в общагу, а? Отметим конец света. Stop. Forward. Play.       — Ксюнь, я тут, — Лена помахала рукой и Ксения наконец-то ее увидела. Подошла, ткнулась носом в щеку и тут же отодвинулась.       — Ну? — спросила она. — Может, уже расскажешь, зачем все эти тайны мадридского двора?       — Чтобы ты немедленно сбежала? — спросила в свою очередь Лена и взяв Ксению под руку, увлекла за собой. — Не дождешься.       Они пошли по улице Гагарина — мимо кафе «Золушка», в котором, Ксения помнила, подавали прекрасную пиццу.       — Мы идем в Ботанический сад? — сделала еще попытку. — Займемся природоведением?       — О, чем-нибудь мы обязательно займемся, — засмеялась Лена, — но едва ли это будет природоведение.       От этих слов по шее пробежал холодок. Она не первый раз обращала внимание на шутливые замечания подруги, но с каждым днем эти замечания почему-то все больше походили не на шутку, а на легкий, безобидный, но все же флирт.       С Гагарина они свернули на Герцена, там сели на автобус, проехали несколько остановок и вышли у входа в парк.       — Значит, все-таки природоведение? — хмыкнула Ксения.       — Значит, все-таки не совсем, — улыбнулась Лена, увлекая ее за собой дальше.       Даже в страшном сне она не могла представить, ЧТО она увидит, когда они доберутся до места.       На траве — два больших покрывала. На клеенке — тарелки, стаканы, что-то из еды. Шампуры с нанизанным на них мясом, лежащие поперек четырех кирпичей. И — половина учительского коллектива школы №12.       — Лен, ты охренела? — прошипела, пятясь назад. Бежать, бежать отсюда к чертовой матери, пока никто не заметил. — Я немедленно ухожу.       — Стоять! — Лена цепко держала ее руку и продолжала тащить за собой. — Хватит уже вести себя как девочка-пятиклассница. Пойдем. Выпьешь вина с коллегами, от тебя не убудет.       Прежде чем Ксения успела что-то сделать, Лена все-таки вытащила ее на поляну, и теперь уже бежать было поздно. Все смотрели на них — кто-то помахал рукой, кто-то просто кивнул, кто-то не обратил внимания.       Зато Ксения обратила. Сотникова стояла и пристально смотрела на них, не отводя взгляда. Она была в спортивных брюках с лампасами, в белой футболке и олимпийке, накинутой на плечи. Такая же, какой помнилась с детства. Без косметики. Без строгого костюма. Она посмотрела еще несколько секунд и отвернулась к физкультурнику.       Лена поздоровалась со всеми вместе, и с некоторыми отдельно. Она по-прежнему не отпускала Ксенин локоть: видимо, боялась, что та сбежит. И надо сказать, основания на то у нее были.       Было очень странно улыбаться библиотекарше, здороваться с трудовиком и присаживаться рядом на покрывало с математичкой. Еще более странным было брать стакан из рук физика и чокаться с географом. Во всеобщем гомоне общения Ксения как-то потерялась, стала казаться сама себе маленькой и незаметной, и тайком посматривала по сторонам, примериваясь, как бы поскорее сбежать.       — На, — Лена вдруг снова оказалась рядом и сунула в Ксенины руки гитару, — сиди и бренчи, если уж никак в себя прийти не можешь.       Они обменялись понимающими взглядами и она приняла гитару в свои объятия. Давно, ох, давно она не держала ее в руках. В институте гитаристов было и без нее достаточно, а после института и вовсе…       Она взяла несколько аккордов, прислушалась и взяла еще несколько. Пальцы вспоминали все сами — будто память о многочисленных уроках музыки с детства впиталась в их кончики и сидела там до поры до времени, ожидая, когда в них возникнет нужда.       Никто не обращал на нее никакого внимания, а она вдруг вся погрузилась в неспешные ласки пальцев и струн. Незатейливые мелодии становились все более затейливыми, а простые аккорды — все более сложными. Впрочем, кто знает, верными ли были эти аккорды? Как и в детстве, Ксения больше доверяла ушам, чем памяти — она не просто слышала музыку, иногда ей казалось, что она даже видит ее, ощущает кожей, различает цвета.       Лестница здесь. Девять шагов до заветной двери.       А за дверями — русская печь, и гость на постой.       Двое не спят. Двое глотают колеса любви.       Им хорошо. Станем ли мы нарушать их покой.       Опять «Сплин» — неуловимый призрак юности. Женька, Лека, Виталик… И снова Лека, и снова Женька. Где каждый из них сейчас? Жива ли Лека? Смогла ли Женька найти свое счастье в Москве?       Нечего ждать. Некому верить: икона в крови.       У штаба полка в глыбу из льда вмерз часовой.       А двое не спят. Двое дымят папиросой любви.       Им хорошо. Станем ли мы нарушать их покой?       — Добавить еще слова, и будет идеально, — услышала рядом Ленин голос и прихлопнула струны ладонью.       — Я не умею петь, — пожала плечами.       — Ты говорила, что и играть не умеешь.       Она подняла глаза и увидела, что внимание всех собравшихся приковано к ним двоим — сидящим рядом на покрывале. Поежилась, боясь найти среди окружающих Анастасию Павловну.       — Ксюш, ну спой, — снова попросила Лена, — ты так здорово играешь.       И тогда она нашла. Посмотрела. Встретилась с коричневатой глубиной любимых глаз и решилась.       Мелодию помнила наизусть — даже если хотела бы забыть, вряд ли бы ей это удалось. Слова тем более как будто были высечены изнутри на осколках сердца — только приглядывайся, да читай.       Она усмехнулась высокопарности собственных мыслей и запела.       На потертых от старости джинсах не видно границ.       На морщинах усталого сердца не хватит живого.       Я живу, задыхаясь от голоса самоубийц.       Зная: каждый из них не сумеет дожить до второго.       Она ударила по струнам, ускоряя темп. Слова вырывались из горла легко, но хрипло.       До второго апреля не будет хороших вестей.       До второго июня не станет нисколечко легче.       Мы — поклонники жанра, фанаты больших скоростей.       Мы еще убиваем, а может, немножечко лечим.       Мы идем, не боясь, что за нами одна пустота.       Мы взорвали мосты, мы разрушили башни и крыши.       Под ногами — разбитые в крошку года-города.       За спиной — чей-то голос, который уже не услышишь.       Ксения чувствовала, как сжимает ее плечо Ленина рука и знала, что нужно, очень нужно остановиться, но уже не могла.       Мы играем в последнюю волю, играем с червей.       Наша воля священна, ведь нам не дожить до рассвета.       Мы без страха бросаем под ноги Тузов, Королей.       Наша память пуста, наши души не жаждут ответа.       Я последний фанат отзвучавших фанфар бытия.       Я последний поклонник ушедшего к дьяволу жанра.       Я — ошметок земли, я последняя капля дождя.       Я последняя нота разбитого насмерть литавра.       На потертых от старости джинсах не видно тепла.       На морщинах разбитого сердца не склеишь другого.       Жизнь была, жизнь кипела, и я эту жизнь прожила.       Мне осталось одно: просто как-то дожить до второго.       Прозвучал последний аккорд. Ксения сидела, глядя сверху вниз на гитару и вдруг смело подняла глаза. Нашла взгляд Сотниковой. Улыбнулась.       — Это твоя песня, да? — cпросила Лена в общем молчании.       Она только плечами пожала.       — Я предупреждала, что не умею петь.       Все отмерли и наперебой стали говорить, как это было прекрасно и удивительно, какой прекрасный у Ксюши голос и как было бы здорово, если бы она спела что-нибудь еще.       — Позже, — пообещала она, поднимаясь на ноги. — Мне… отойти надо.       Все понимающе закивали и больше не спрашивали. Физик вернулся к шашлыку, географ принялся разливать вино по стаканам. Ксения, оставив гитару на покрывале, скрылась среди деревьев и выйдя на тропинку, пошла подальше от всего этого безудержного веселья.       Нашла какую-то скамейку, забралась на нее с ногами. Закрыла глаза.       — Что ты творишь, детка? — прозвучало в голове. — Зачем ты это делаешь?       Кто б знал… Просто быть там, стоять в трех метрах, соприкасаться стаканами… Это было как сбывшаяся мечта, как осуществившаяся юношеская фантазия. Все так, так, но почему тогда она не ощущала ни радости победы, ни счастья? Честно говоря, она вообще ничего не ощущала.       Просто группа нетрезвых людей. Просто какие-то лица и какие-то слова. Ничего особенного.       Неужели именно так сбываются мечты? Неужели именно в это все выливается? Бежишь, бежишь за синей птицей, а она — оп — на поверку оказывается банальным воробьем.       — Можно я с тобой посижу? — раздался рядом голос.       Анастасия Павловна тоже забралась на лавочку с ногами.       — Твоя песня? — спросила она, улыбаясь.       — Моя.       — Я почему-то даже не сомневалась.       Она была совсем близко — какие уж тут три метра, от них и одного не осталось. Сидела, прикрыв глаза и подняв лицо к пробивающемуся через кроны платанов солнцу.       — Я тоже не люблю эти сборища, — сказала она вдруг, — глупо как-то.       — Почему глупо?       — Потому что мы каждый день видимся в школе и мне этого вполне достаточно. Зачем еще и выходные вместе проводить?       Ксения пожала плечами.       — Ну и не ходили бы.       Ася посмотрела на нее сбоку и засмеялась.       — Твой юношеский максимализм никуда не делся, да? Хочешь — ходи, хочешь — не ходи. Все просто и понятно.       Ксения промолчала. Ей и правда не было понятно, что тут сложного? Хочешь — ходи, хочешь — не ходи, лучше не скажешь.       — Я думала, ты будешь работать у нас историком, — сказала Анастасия Павловна. — Зачем образование, если потом становишься массовиком-затейником?       — А зачем второй историк, если один уже есть? — парировала Ксения.       — Наша школа не единственная в городе. Или тебе хотелось работать именно в нашей?       А вот это был уже опасный разговор. Опасный и никому не нужный. Поэтому Ксения просто пожала в очередной раз плечами, слезла с лавочки и изобразила несколько движений руками.       — Я пойду обратно, — сказала просто.       Анастасия Павловна выглядела удивленной, но все же кивнула и осталась сидеть.       Ксения вернулась на поляну, нашла глазами Лену, кивнула ей и сказав вслух «Мне пора. Приятно было пообщаться», снова скрылась среди деревьев. Лена догнала ее уже у выхода из парка — она тяжело дышала, грудь поднималась и опускалась резкими толчками.       — Сбежала, да? — спросила, задыхаясь, и практически повисла на Ксенином локте. — Быстро ты ходишь, не угнаться за тобой.       — А ты-то чего ушла? — хмуро спросила. — Это же твои друзья, ну и сидела бы там с ними.       — До некоторой степени я сама решаю, с кем хочу проводить время.       Они молча пошли по улице, Ленина рука по-прежнему лежала на изгибе Ксениного локтя.       — Интересно, — сказала вдруг она. — Ты сама решаешь, с кем хочешь проводить время, а меня, получается, этого права лишаешь.       — Я хотела помочь тебе влиться в коллектив, только и всего. Никто же тебя там насильно не удерживал.       Лена остановилась и заставив Ксению сделать то же самое, заглянула ей в глаза.       — Кроме того, я прекрасно понимаю, почему ты ушла.       Сердце дрогнуло. Испуг заставил его биться сильнее и чаще.       — Я не буду спрашивать, почему, — предупредила Ксения.       — А я и не собиралась говорить, — улыбнулась Лена, — то, что твое — пусть твоим и останется. Захочешь — поделишься.