PLAY

Forward. Play.       Новая жизнь захватила Ксению как снежный ком. Она летела куда-то в потоках, не успевая ни остановиться, ни задуматься.       С каждым днем Лена становилась к ней все ближе и ближе. Они вместе ходили в столовую, вместе дежурили на школьных дискотеках, и — как раньше — допоздна засиживались в кабинете истории за еще более толстыми чем раньше книгами.       С некоторых пор Ксюша стала замечать, как сильно ей нравится прикасаться к Лене. Все было невинно — просто взять за руку, или приобнять за плечи, или ткнуться носом в затылок. Но степень этой невинности почему-то с каждым днем становилась все острее и острее.       Теперь по вечерам сидя рядом в полутемном кабинете Лена то и дело принималась гладить Ксюшин затылок, иногда задевая пальцами шею. Эти прикосновения били током, от них сжималось что-то в животе, но Ксения боялась и не хотела делать никаких выводов. Плыла по течению — куда кривая выведет.       А потом начались сообщения. Каждое утро: «Ксюнь, я проснулась и улыбаюсь. Скоро увидимся!». И каждый вечер — «Будешь спать, не храпи громко, а то весь Краснодар перебудишь». А между ними — километры букв и строчек.       — У меня сейчас шестой «Б». Гречко на первой парте ковыряется в носу. Спаси меня!       — Вечером по телевизору будет новый фильм, будешь смотреть?       — А ты когда-нибудь влюблялась в овощи? В помидоры, например, или огурцы?       От некоторых смс Ксения хохотала как безумная, от других — заливалась краской. Но каждый раз когда телефон пиликал, оповещая о новом сообщении, на ее лице появлялась счастливая улыбка.       Дошло до того, что желание прикоснуться стало просто невыносимым. И Ксения с решимостью, удивившей даже ее саму, легко перешла эту грань: теперь даже в столовой они словно «случайно» касались друг друга. Кончиками пальцев, сгибом локтей, коленями, бедрами.       И настал день, когда Лена написала: «Я больше не понимаю, что со мной происходит, Ксюнь».       — Вот оно, — подумала тогда Ксения, — началось. Конец легкости, конец радости, вообще конец всему.       — О чем ты говоришь? — написала она в ответ.       — Ты с каждым днем ближе и ближе, а мне хочется еще и еще.       Краска разлилась по лицу. До сих пор она не встречала настолько откровенных и честных людей. Лена вся была — открытая книга: что в голове, то и на словах. Но не до такой же степени.       — Чего ты хочешь? — пальцы сами набрали смс и нажали «отправить».       В этот раз Лена долго молчала. Шел последний на сегодня урок и, наверное, отправлять смс из-под парты было не слишком удобно. Но ответ все же пришел:       — Кто б знал. Но я хочу разобраться в том, чего я хочу.       Ксения задумалась. Она-то прекрасно понимала, что происходит и к чему все это ведет, но было ли это ей нужно — вот вопрос.       — И не смей задумываться, — пришла следующая смс, — после урока запремся в твоем кабинете и поговорим.       И еще одна:       — Не смей думать!       Она засмеялась так, что уронила со стола очередные папки со сценариями. Ох, Ленка. Не просто сама открытая книга, но и ее читает с легкостью.       — Ну и пусть, — сказала вслух упрямо, — пусть читает. Пусть все идет как идет. Пусть.       Но когда прозвенел звонок и Лена влетела в ее кабинет — красивая, немного растрепанная, сверкающая глазами — Ксения оказалась к этому совершенно не готова.       Она, растерявшись, смотрела, как Лена запирает дверь и садится прямо на краешек ее стола. Протягивает руку и гладит ее волосы.       — Ну? — спросила она. — Уже начала свой мыслительный процесс?       — Ты же велела не начинать, — улыбнулась Ксения.       — А ты, конечно, взяла и меня послушала.       Ее ладонь скользнула с головы на плечо и начала гладить там, через тонкую футболку.       — Что такое странное я чувствую к тебе? — спросила Лена, улыбаясь. — Мне постоянно хочется тебя трогать.       Ксения отодвинулась вместе со стулом.       — Тебе не кажется, — начала она, тщательно подбирая слова, — что это становится опасным?       Лена в ответ ухватила ее за плечи и подвинула обратно. Теперь она была еще ближе — бедро рядом с Ксениной грудью.       — Девочка моя, опасно это было, когда ты училась в школе, а я была твоей учительницей, — улыбнулась, — а теперь это скорее странно, чем опасно.       — Все шутишь? — спросила Ксения, больше не пытаясь отодвинуться. — В школе я была кошмаром.       — Да прям уж, — Лена кончиком пальца провела за ее ухом, — кошмаром тебя считала Настя, а мне казалось, что ты просто слишком свободолюбивая для такой школы, как наша.       Бабах. Она вспыхнула от ногтей до кончиков волос, глаза ее широко раскрылись.       — В смысле? — холодно спросила. — Какая… Настя считала меня кошмаром?       Лена, казалось, ничего не заметила. Она продолжала гладить Ксению за ухом и почти мурлыкала.       — Сотникова Настя. Она очень ругалась, когда я взялась с тобой заниматься дополнительно. Считала, что я вкладываю в твою умную голову неправильные мысли.       Она наклонилась, приблизив свое лицо к Ксениному.       — А ты что думаешь? Вкладываю я в твою умную голову неправильные мысли?       Это было слишком близко. Слишком близко чтобы соображать или что-то предпринять, или хотя бы успеть подумать. Но то, что бухало в сердце, то, что вдруг ворохнулось там из-под завалов времени, оказалось сильнее. Ксения отшатнулась, встала со стула и отошла к окну.       — Лен, — сказала она, глядя на улицу, — ты играешь с огнем. Остановись.       — Почему? — услышала сзади. — Ты боишься, что я претендую на твое сердце? Не претендую.       Она резко обернулась, пораженная.       — В смысле?       Лена подошла к ней и обняла за плечи. Прижала к себе и принялась баюкать — словно маленького ребенка.       — Я знаю, что у тебя болит, — сказала она шепотом, — и знаю, где. Ты вся — будто рваная рана, у которой края зарубцевались, но вместе не сумели срастись. На твоем сердце живого места нет, так что претендовать на него — провальное занятие.       — Ты… Ты откуда знаешь?       Лена улыбнулась и погладила Ксению по щеке.       — У меня есть глаза, — сказала она, показывая на них пальцами, — и я умею ими пользоваться. А еще у меня есть вот это.       Она взяла ее руку и положила к себе на грудь. Ксения охнула испуганно, но Лена сказала:       — Я не грудь имею в виду, а то, что внутри. Оно чувствует тебя, Ксюнь, только и всего.       Она снова улыбнулась и подмигнула:       — Ну и заодно грудь тебя чувствует тоже.       И стало снова легко. Они еще немного постояли, обнявшись, и Ксения принялась собираться домой.       — Пойдешь со мной? — спросила. — Могу тебя проводить.       — Проводи, — кивнула Лена, — мне всегда нравилось, как ты смущалась, когда доводила меня до дома.       Их прервал стук в дверь. Ксения вспомнила о закрытом замке и повернула ключ. Перед ней стояли Анастасия Павловна и какой-то парень.       — Привет, Ксюш, — сказала Сотникова и глаза ее прошлись по Ксюшиному телу вверх-вниз. — Лена у тебя?       — Лена у нее! — сообщила Завадская из глубины кабинета. — Заходи!       Ксюше пришлось посторониться. Она пропустила мимо себя Анастасию Павловну, ее спутника и присела на подоконник, всем своим видом показывая, что она не нужна в этой странной сцене.       — О, какого красавца привела! — Лена положила ладони на плечи молодого человека и рассмотрела его со всех сторон. — Кирюш, ты слишком быстро растешь!       Теперь Ксюша поняла, кто это, но ей было все равно. Она равнодушно смотрела в окно пока Сотникова объясняла, что Кирилл уезжает вечерним поездом, и хотел увидеться, а в кабинете Завадскую они не нашли, и поэтому…       Она смотрела в окно и слушала голос. Этот голос так мелодично и переливисто звучал по каждому из ее нервов, расплывался по каждой жиле. В кабинете пахло старыми книгами и немного деревом, и от того — от этого запаха, который совсем не изменился со школьных времен — казалось, что все вернулось, что ей снова четырнадцать, и она сидит в пионерской комнате в смутной надежде, что Анастасия Павловна тоже сюда заглянет.. Back. Back. Play.       Пионерские галстуки никто не носил уже несколько лет, а пионерская комната осталась нетронутой. В ней — как раньше — стояло в углу знамя, валялись на шкафу покрытые пылью барабаны и горны.       Теперь это было царство школьников: они приходили сюда к организатору внеклассных мероприятий Артему, собирались группами, пели песни под старую шестиструнку, готовились к школьным праздникам, а то и просто прятались от шума рекреаций на переменах.       У Ксюхи же были свои причины ходить сюда. Иногда здесь можно было встретить Анастасию Павловну.       После последнего разговора с ней прошло уже достаточно времени, но в Ксюхиной душе все никак не находился покой. То ли весна своими запахами била под дых, то ли приближающееся лето, а, может, просто вырвалось на свободу то, что было сжато в тиски последние несколько месяцев.       — Ксюш, можно тебя на минуту? — Анастасия Павловна поймала ее в коридоре после звонка, когда надежда о встрече уже, было, рухнула. — Скажи, ты в лагерь едешь в этом году?       Лагерь… Вот еще заноза в заднице. Родители категорически не хотели ее отпускать, а сама она не знала, хочет ли.       — Все-то ты знаешь, — захихикал в голове мерзкий голос, — все-то ты, милая, знаешь…       — А вы? — выпалила Ксюха, не успев подумать.       Анастасия Павловна удивилась, но вида не подала.       — Да, еду. Просто мне показалось, что после прошлого года ты можешь сомневаться, и я подумала — стоит поговорить с тобой об этом.       — Я… Подумаю, ладно? — быстро сказала Ксюха и, счастливая, упорхнула на биологию.       Теперь вопрос «ехать или не ехать» не стоял. Теперь стоял вопрос «Как уговорить родителей». Stop. Back. Back. Play.       На улице Гагарина, дом 26, квартира 12, разгорался скандал. Елена Алексеевна и Егор Михайлович Ковальские пытались решить, куда пристроить на долгие летние каникулы дочь — Ковальскую Ксению Егоровну. Сама Ксюша принимала в обсуждении живейшее участие.       — Егор, ни о каком пионерском лагере не может быть и речи! — возмущенно вещала мама, раздраженно помешивая булькающий в огромной кастрюле борщ.       — Ты предлагаешь отправить её к моей маме? — спокойно спрашивал отец. — Мы не настолько богаты, чтобы позволить себе оплачивать еще один сгоревший сарай.       — Не хочу к бабушке! — вступала Ксюша. — И в лагерь не хочу.       — Однако эта сгоревшая развалина ничто по сравнению с тем, что твою дочь приняли в пионеры только в прошлом году! Хочешь, чтобы галстук с неё сняли этой же осенью?       — Дорогая, по сравнению со стоимостью сарая, цена галстука — дробинка слону, — заметил отец.       — Галстук бесценен. Это — частичка революционного знамени, — меланхолично отозвалась Ксюша. Она дожевывала яблоко, устроившись на широком подоконнике и совсем не поняла, почему вдруг родители перестали спорить и обратили на неё живейшее внимание.       — Ксенечка, откуда ты знаешь про знамя? — вкрадчиво спросила мама, забыв про борщ.       — Все знают, — Ксюша пожала плечами, шмыгнула носом и спрыгнула с подоконника. — Мам, пап, может, я просто останусь на лето дома? Это точно будет дешевле.       С этими словами она покинула кухню, оставив родителей недоуменно переглядываться и начать новую дискуссию — звучащую уже в другом разрезе.       В свои годы Ксения Егоровна Ковальская успела доставить своим родителям столько хлопот, сколько не доставляют порой и двадцатилетние оболтусы. Она была из тех, о ком говорят: «Для него закон не писан».       В первом классе Ксюша пришла в школу без мамы, как все остальные, зато в очках — немецких, трофейных, круглых и обрамленных в тусклую серую оправу. Первый же мальчик, который обозвал ее «очкастой» получил портфелем по голове и коленкой в пах. Так Ксюша приобрела авторитет, а её папу впервые вызвали в школу.       К тому времени как дочь пошла во второй класс, Егор Михайлович уже знал по именам директора, завуча, завхоза, всех пионервожатых и звеньевых. Восьмого марта и в День Учителя он приходил в школу, нагруженный разномастными букетами и коробками.       В третьем классе Ксюша с группой одноклассников сбежала с урока труда. Целую неделю девять детей жили на заброшенной даче, питаясь печеной картошкой и луком-пореем с грядки. Искали их всем городом. Когда нашли, к Ксюше пришла настоящая слава, олицетворением которой стал папин ремень и осуждающие взгляды случайных прохожих.       Четвертый класс прошел мирно — она начала взрослеть. Шалости переросли в невинные забавы вроде измазанного гуталином классного журнала и наполненных водой напальчников, сброшенных с третьего этажа на головы случайных прохожих.       К пятому классу вокруг нее образовалась тесная компания друзей. Этим летом из них в городе оставались только Даша, Юрка и близнецы Куравлевы, но Ксюша скорее предпочла бы провести время с ними, чем кормить комаров в пионерском лагере.       К счастью для неё, мама и папа решили, что оставить дочь дома действительно будет безопаснее. И для Ксюши началась самая прекрасная пора детства — каникулы.       Двор дома №26 по улице Гагарина был спроектирован таким образом, чтобы было удобно всем: большая детская площадка соседствовала с бельевыми веревками и двумя беседками. По периметру двор был засажен разного возраста деревьями, а в центре его красовалась большая песочница.       Одна из беседок по праву принадлежала многочисленным дворовым бабушкам: они оккупировали её с восьми утра до двенадцати дня, и с пяти до восьми вечера. Зато вторая безраздельно принадлежала детворе.       Четвертого июня Ксюша проснулась поздно — родители уже ушли на работу, оставив на кухонном столе записку: «На завтрак — каша (в холодильнике), на обед — суп и пюре с котлетой. Не забудь выключить газ, не потеряй ключ. Веди себя хорошо. Мама».       Сквозь тюль на окне в кухню пробивалось яркое летнее солнышко, воздух вокруг как будто был наполнен праздником, и пшенная каша, комком застывшая в кастрюле, в этот праздник никак не вписывалась.       — Проснись и пой, проснись и пой, попробуй в жизни хоть раз не выпускать улыбку из открытых глаз, — напевала Ксюша, наклонившись над унитазом и ложкой выковыривая из кастрюли куски каши. — Пускай капризен успех, он выбирает из тех, кто может первым посмеяться над собой… Вот и всё. Счастливого плавания.       Таким образом вопрос с завтраком был решен. Теперь предстояло заняться внешним видом. Ксюша зашла в ванную и критически посмотрела на себя в зеркало: рожа заспанная, но вполне симпатичная. Волосы можно не расчесывать — и так сойдет, не зря же она уговорила маму коротко подстричься к лету.       В зале она залезла в шкаф и вынула оттуда чистую белую футболку и светлые шорты, перешитые из старых папиных брюк. Мама запретила ей так легко одеваться в самом начале лета, но ведь они с отцом вернутся только вечером, а до этого времени прекрасно можно успеть переодеться! Выбежав в прихожую, Ксюша сунула ноги в шлепанцы, надела на шею шнурок с ключом и наконец-то выскочила в подъезд.       Во дворе было тихо: в беседке одиноко сидела семидесятилетняя Валентина Ивановна из первого подъезда, в песочнице возился «общественный» кот Шерхан, а на веревках сохло чье-то белое постельное белье.       — Здрасте, баб Валь, — громко поздоровалась Ксюша. — Наших кого-нибудь не видели?       Бабушка демонстративно промолчала и отвернулась, а Ксюша вспомнила, что всего неделю назад они с Ёршиком пытались кастрировать её кота за то, что он нагло сожрал общественную мышь Шпунтика. Хозяйство осталось при коте только благодаря бдительной бабе Вале, которая прибежала на вопли своего питомца и надавала участникам операции подзатыльников.       Поразмыслив, Ксюша двинулась к четвертому подъезду. Остановившись под окнами, она задрала голову вверх и закричала:       — Дааашкааа!       Не дождавшись реакции, прибавила громкости:       — Дашкааааааааааа!       Ну наконец-то. Окно на втором этаже распахнулось и в него высунулась тетя Нина.       — Тёть Нин, Даша выйдет? — снова заорала Ксюша.       — Выйдет, выйдет. Бежит уже. Хватит орать, весь дом переполошила.       В ожидании подруги Ксюша прикинула планы на сегодняшний день. Вчера вечером мать строго-настрого запретила ей выходить за пределы двора, но ведь во дворе нет ничего интересного. Значит, запрет не считается.       — Привет, — Даша выскочила из подъезда, по инерции пробежала лишних пару метров и затормозила. — Ты чего так поздно?       — Проспала. Пошли за Юркой. Куравлевы сегодня на дачу поехали с дедом, только после обеда вернутся.       Они вышли на дорогу и медленно побрели по улице. Ксюшины резиновые шлепанцы шаркали по горячему асфальту, то и дело норовя сползти с ног. Даша постоянно подтягивала новую юбку в желтый цветочек.       — Чего ты её дергаешь? — не выдержала Ксюша. — Велика, что ли?       — Велика, — грустно ответила Даша, — мама купила на вырост, вставила резинку и заставляет носить. А она сползает.       — Хорош ныть. Заправь в трусы, да и всё.       Всё гениальное просто! Задрав футболку и заправив край юбки за резинку трусов, Даша повеселела и ощутимо прибавила шаг. Юру они нашли в детском саду — он катался на качелях и насвистывал какую-то грустную песенку.       — Ты чего тут один? — спросила Ксюша, здороваясь с приятелем за руку.       — А что еще делать? Все разъехались, тоска зеленая. На стройке металлисты, туда не сунешься.       — С каких пор ты их боишься? — рассмеялась Даша и осеклась, увидев, как сузились Юркины глаза.       — С тех пор как их девять, а я один, — со злостью ответил он. — Пошли хоть газировки попьем, у меня как раз на два стакана хватит. Без сиропа.       Понурые и грустные, они побрели к овощному магазину — рядом с ним располагались темно-синие автоматы с газированной водой. А возле них неожиданно обнаружились двое Ксюшиных одноклассников, отбивающих камнями железные пробки от бутылок. Из таких отбитых пробок получались отличные фишки, которые можно было использовать для игр, или просто хранить дома.       — Привет, — поздоровалась Ксюша, останавливаясь у автомата, — что делаете?       — Фишки, — с опаской отозвался Миша, невысокий белобрысый парнишка, одетый в синие шорты и белую футболку. Во время учебы он мало общался с Ксюхой, немного её побаивался.       Юра пошмыгал носом и, сполоснув граненый стакан под бьющими вверх струями воды, кинул в автомат копейку. Прозрачная пузырчатая жидкость с шумом полилась в стакан.       — Делим честно, — предупредила Даша. Она зачарованно следила за Юркой, не обращая внимания ни на что вокруг.       — На пятерых, — добавила Ксюша. — Колян, не дрейфь, иди сюда.       Второй одноклассник — Коля — испуганно выглянул из-за Мишиного плеча и остался на месте. Его отношения с Ксюхой трудно было назвать даже нейтральными — этой весной они не раз ожесточенно выясняли отношения на школьном дворе. Причина такой вражды была очень серьезной: однажды Коля пошутил над Ксюшей, привязав лямки её портфеля к стулу. Девочка отомстила в тот же день: отпросившись на уроке физкультуры в туалет, она проникла в мужскую раздевалку и прибила ботинки одноклассника гвоздями к полу. После этого все аргументы оказались исчерпаны, и в ход пошли кулаки и грубая сила.       С тех пор как минимум раз в неделю Ксюха и Коля устраивали друг другу гадости, после чего возвращались домой с полным собранием синяков и ссадин. Со временем мальчик начал бояться одноклассницу — не последнюю роль в этом сыграло то, что в их схватках она почти всегда выходила победительницей.       — Иди сюда, — повторила Ксюша и почесала нос фалангой большого пальца, — в каникулы я тебя бить не буду.       — Я сам тебя могу побить! — возмутился Коля, но всё-таки сделал несколько шагов. — Большое дело…       — Вы пить будете? — вовремя вмешался Юра. Они с Дашей уже осушили две трети стакана и с вожделением смотрели на оставшуюся воду.       После того, как газировка была выпита, а фишки распиханы по карманам, ребята впятером двинулись к реке.       И надо же было такому случиться, что именно там, у калитки, за которой начиналась тропинка, они и встретили металлистов. Stop. Forward. Play.       — Егор, да ты посмотри на ее лицо! Ксюша, доченька, кто тебя бил?       — Мам, да заживет, отстань…       — Егор! Господи, первый день каникул — и наша дочь приходит с разбитым носом. Ну что же это такое! С завтрашнего дня сидишь дома! Stop. Forward. Play.       Вопреки ожиданиям, разговор с отцом о лагере много времени не занял.       — Дай слово, что будешь вести себя по-человечески, — попросил Егор Михайлович.       — А что значит «по-человечески»? — уточнила Ксюха.       — Это значит — не хулиганить, соблюдать режим лагеря и слушаться взрослых.       Звучало очень размыто, а значит — вполне подходило. В конце концов, режим — понятие растяжимое, а под «слушаться взрослых» вообще можно подразумевать все, что угодно.       Ксюша с радостью согласилась, однако, в лагере оказалось в этот раз довольно уныло.       Во-первых, не было Мишки и Николы: они остались дома чтобы ходить на подготовительные курсы в университет. Ксюха не понимала, зачем это нужно начинать так рано, но их родители почему-то приняли именно такое решение.       Во-вторых, одноклассницы, вспомнив прошлый год, теперь жутко ее боялись, и старались не общаться.       Ну а в-третьих, Анастасия Павловна приехала в лагерь с каким-то мужиком и сыном.       Мужик этот, по мнению Ксюхи, был ничего: симпатичный, с интеллигентным лицом и, кажется, неплохо относился к Анастасии Павловне. Ксюха специально провела у их домика несколько вечеров, но ничего подозрительного не услышала. Однако присутствие этого мужика делало и без того неприступную Сотникову еще более неприступной: она целые дни проводила с ним, отвлекаясь только на обязательные лагерные мероприятия.       А вот сын ее… Ксюха познакомилась с ним, оказавшись случайно в заброшенной части лагеря — он сидел на земле и выстругивал что-то из деревянной заготовки.       — Что строгаешь? — присела рядом и посмотрела на мальчишку. — Меня Ксюхой зовут.       — Кирилл, — пробормотал мальчик, не отвлекаясь от работы, — хочу кинжал сделать.       — Как у Майн Рида?       Слово за слово, они разговорились. Ксюха рассказала ему про «Всадник без головы», которого он еще не читал, Кирилл показал ей несколько испорченных заготовок. До самого вечера просидели они на земле, пытаясь вырезать что-то, хоть немного похожее на кинжал.       С тех пор они все дни проводили вместе.       — Ты что, бегать не умеешь? — удивилась Ксюха, когда Кирилл упомянул о проблемах с физкультурой. — Давай научу?       Каждое утро она просыпалась раньше всех, стучала в окно домика и заспанный Кирилл в спортивных шортах выходил на улицу. Они пробегали несколько кругов по лагерю, отдыхали и пробегали еще несколько кругов.       Через неделю перешли к пробежкам по горам: поднимались немного вверх, спускались вниз — так, чтобы домики еще были видны. Запыхавшись, падали на землю и смотрели в небо, иногда разговаривая, а иногда — молча.       Он рассказал ей про то, о чем не рассказывал даже маме: как сложно бывает строить отношения с одноклассниками, и как «козел из параллельного класса» периодически бьет его, подкараулив за школой.       — Он тебя бьет, а ты терпишь? — удивилась Ксюха. — Бей в ответ!       — Он меня больше на целую тупую башку, — обиделся Кирилл.       — Да ну прям, — засмеялась Ксюха. — Рост не имеет никакого значения. Я дралась и с теми, кто выше, и с теми, кто ниже — это вообще неважно.       — А что важно?       — Важно то, что происходит при этом у тебя внутри.       Она поднялась на ноги и кивнула ему:       — Вставай. Смотри, если ты правда хочешь ударить, всем сердцем, то сила возникнет у тебя в животе, а уже потом пойдет в руки. И ты ударишь его не рукой, а всем телом.       Кирилл смотрел на нее, зачарованный.       — Перед тем как бить, подумай, что плохого он тебе сделал. Вспомни все, собери это в один комок, и тогда бей. А то, что он высокий — пофигу. Больнее падать будет.       Снова сели на землю. Кирилл задумчиво поковырял палочкой во влажной траве.       — У нас с ним соперничество, — выпалил он.       — Вон чего… — удивилась Ксюха. — За девочку?       Он ничего не ответил, только глаза опустил.       Ксюхе вдруг почудилось, что она его хорошо понимает. И — что еще более странно — что он понимает ее.       — Слушай, — сказала она, — я тебе книжку одну принесу, хочешь? Почитаем. Это моя любимая книжка.       — Майн Рид?       — Нет. Это… Другое. Куприн. Там тоже про соперничество, и про чувства, и про то, как с этими чувствами справиться не можешь. У тебя бывает, что изнутри на куски рвет, а выразить не можешь?       — Бывает, — кивнул Кирилл.       — Вот там про это тоже. Хочешь? Можем вместе почитать.       Еще бы он не хотел! Всю обратную дорогу до лагеря он только и говорил, что об этой книжке и уточнял, когда Ксюха ее принесет, и толстая ли книжка, и быстро ли они ее прочитают.       А на следующий день грянула гроза.       Ксюха проснулась от того, что ее кто-то тряс за плечо. Открыла глаза и увидела рядом Сотникову. Та смотрела строго… Нет, не строго. В ее глазах блестела ярость.       — Немедленно со мной, — велела она и Ксюха послушалась. Она быстро натянула шорты и майку и последовала за Анастасией Павловной.       Та привела ее в то самое заброшенное место лагеря, обернулась и уставилась в глаза.       — Чему ты научила моего сына?       Такого Ксюха никак не ожидала. Она испуганно моргнула и ничего не ответила.       — Ковальская, я спрашиваю тебя, чему ты научила моего сына? — в голосе Анастасии Павловны она услышала что-то металлически-жесткое, пугающее еще больше.       — Бегать… — растерянно пробормотала Ксюха.       — Это так теперь называется? Бегать? Ты учила его драться! Ты вбивала в голову моему сыну свои идиотские представления про то, что нужно на удар отвечать ударом!       Ксюха отшатнулась. Анастасия Павловна кричала на нее, наступая, а Ксюха пятилась назад.       — Твоя жизнь — это твой выбор, и твое право жить как ты хочешь! Но не смей вкладывать весь этот бред в голову моего ребенка! Если ты еще раз к нему подойдешь — клянусь, я сделаю все, чтобы тебя исключили из школы навсегда. Ты меня поняла?       Ксюха кивнула. Она боролась с подступающими к горлу слезами и почти обрадовалась, когда Анастасия Павловна, подарив ей еще один ненавидящий взгляд, развернулась и пошла в лагерь.       Все было кончено. И жизнь была кончена тоже.       На следующий день она не пошла на пробежку. Не вышла, когда Кирилл стучал в окно. И встретив его на улице днем, отвела глаза и прошла мимо. Forward. Play.       — Ксюш! — Лена помахала рукой перед Ксюшиным лицом. — Настя с Кириллом идут в ту же сторону, что и мы. Пойдем?       Секунда ушла на то, чтобы осмыслить вопрос. Еще секунда — на то, чтобы равнодушно посмотреть на обоих.       — Нет, не смогу. Мне нужно еще доделать сценарий, так что я, пожалуй, останусь.       Лена не удивилась. Клюнула на прощание в щеку и ушла, оставив в кабинете тишину. Ксюша даже с подоконника не слезла: так и осталась сидеть, прислонившись лбом к холодному стеклу.       Что-то не складывалось. Она осталась в Краснодаре, чтобы быть ближе к Анастасии Павловне, но с каждым днем отдалялась от нее все больше и больше. Казалось бы, чего проще: общайся, улыбайся, смейся — и хотя бы видимость хороших отношений не заставит себя ждать. А вот не получалось…       Ксюша подумала, что, видимо, слишком много всего произошло между ними в школьные годы для того, чтобы сейчас просто взять и оставить все это в прошлом. А, может, дело было в том, что иначе строить отношения с Сотниковой она не умела?        — Ксюшка! — Лена вломилась в кабинет как всегда неожиданно, и Ксюша от удивления едва не свалилась с подоконника. — Ответственно тебе заявляю, что ты — просто ас в неформальном общении.       — В смысле?       — В прямом, — она засмеялась, снова устраиваясь на краю стола — будто и не уходила, — не поздоровалась, не попрощалась. Таким образом друзей не заведешь.       — А может, мне и не нужны друзья? — вкрадчиво спросила Ксюша, подходя к Лене поближе и заглядывая в ее глаза. — Может, мне тебя достаточно?       Вопрос повис в воздухе. Они молча смотрели друг на друга.       — Кстати, какого черта ты вернулась? — спросила Ксюша. — Так быстро до твоего дома и обратно не дойдешь.       — А, — отмахнулась Лена, — я просто подумала, что мне гораздо приятнее вернуться к плану с проводами меня домой, чем всю дорогу слушать рассказы Кирилла про армию. Я не поклонник мальчишеских игрушек. Мне больше по душе девочковые.       Это прозвучало так двусмысленно, что Ксюша даже улыбнулась про себя. Было похоже, что Лена и правда не понимает, с каким играет огнем.