PLAY

Forward       — Ну ничего себе, — восхищенно заявил Дима, когда Ксюха все-таки соизволила выйти из подъезда и сесть в его машину. — А почему ты всегда так не одеваешься?       Ксюха подавила улыбку. Всегда, а как же. По десять часов в день в платье и на шпильках — врагу не пожелаешь. Но сегодня она постаралась — сама не зная, зачем. Долго выбирала наряд, долго укладывала волосы и наводила макияж. И результат не заставил себя ждать: черное платье на тонких бретельках выгодно открывало худосочную Ксюхину спину и одновременно подчеркивало небольшую грудь. Волосы собрались на затылке в затейливую композицию, приоткрывая шею. А туфли на высоком каблуке сделали длинные ноги еще длиннее.       — Ксюха! — Женька открыла дверь и тут же кинулась ей на шею. — Как я рада тебя видеть.       Затормошила, потащила внутрь, а внутри — все та же компания: мрачная Кристина, верный оруженосец Толик, Шурик — кажется, уже пьяный, Лекина новая пассия Юлька, и, конечно — она сама. Во всей красе.       Женька сегодня в новом образе: классическая учительница. Очки на носу, закрытое платье, и на лице — тоска-печаль, скрываемая за улыбками.       — Это ее муж? — спросил Дима шепотом, указывая на Шурика.       — Нет, — улыбнулась Ксюха и показала на Леку. — Вон ее бывший муж сидит. Или жена, тут уж как тебе больше нравится.       И правда — сидит. Мрачная, смотрит из-под длинной челки. И одета черт знает во что — то ли рубашка на ней, то ли блузка — не разберешь. На Юльку посмотрит, на Женьку. И снова на Юльку.       — Лека, давай танцевать, — Ксюхе вдруг стало очень весело. Она ухватила Леку за руку и потащила на середину комнаты. Обняла за шею, прижалась.       Следом за ними танцевать вышли и Женька с Шуриком: закружились рядом.       — Злая как обычно? — спросила Ксюха шепотом.       — Кто этот парень? — ответила Лека вопросом на вопрос, подбородком указывая на Диму.       — А тебе какая разница? — Ксюха пощекотала Лекин затылок и заглянула ей в глаза. — Работаем вместе.       — Работаете или спите?       Засмеялась. Скосила взгляд на Женьку. Между ней и Шуриком табуретку можно было бы засунуть — и то не удержалась бы, упала.       — А что? Хочешь присоединиться?       Ей вдруг подумалось, что это было бы забавно. Соблазнить Леку прямо здесь, при всех, утащить во вторую комнату и трахнуть там. А потом пусть смотрят: Женька — со своими слоновьими слезами, Лека — с чувством вины, и Кристинка — с осуждением.       — Поменяемся? — Женька подошла рука за руку с Шуриком и Ксюха скрипнула зубами. Но в следующую секунду оказалась в Женькиных руках — и удивленно последовала за ней в танце.       — Чего это ты? — спросила удивленно. — Я думала…       — Соскучилась, — улыбнулась Женька, танцуя. — Ты давно не появлялась.       — Времени не было.       «Желания не было. Век вас не видела и еще столько не видеть бы».       — Ты кое-что из вещей забыла. Я сложила в сумку, на кухне стоит. Заберешь завтра?       Господи, да что из вещей могло тут остаться? Что там может быть такого, что стоило бы забирать?       — Там какие-то фотографии.       Ксюха остановилась. Женька споткнулась об ее ногу и чуть не упала. Посмотрела со страхом в глазах.       — Ты чего?       Фотографии. Ксюха выпустила Женьку из своих рук и стремительно прошла на кухню. Где же эта сумка? Вот она, стоит, застегнутая, на табуретке. Застежка-молния. Какие-то тетрадки, старый свитер, шарф, носки. И — фотографии.       Она смотрела на них сверху вниз и боялась прикоснуться. Они лежали оборотной стороной вверх — просто белые кусочки картона, но чтобы перевернуть их понадобилось немалое мужество.       — Здравствуйте, Анастасия Павловна…       И стало больно. Опять — как давно уже не бывало. И сжались зубы, и ладони — в кулаки.       — Ксюх, ты чего тут? — Дима пришел, поняла Ксюха, и стремительно прикрыла фотографии шарфом. Обернулась.       — Я останусь тут ночевать. А ты езжай.       — Куда езжай? — удивился он. — Я не собирался вообще-то…       Но она больше ничего не сказала. Забрала сумку, ушла в маленькую комнату, заперлась там, и только тогда решилась посмотреть. Доставала по одной, переворачивала и смотрела.       — Ну сколько можно? — спросила у лица на фото. — Я не видела вас пять лет. Пять лет вы были где-то далеко от меня. Каждое лето я приезжала в Краснодар и караулила с утра до ночи у вашего дома. Но не увидела ни разу. Так почему сейчас — опять? Почему я опять все это чувствую?       Она сама не заметила как начала кричать. Отрывала от фотографии кусочек, швыряла на пол, топтала ногами, и кричала снова.       — Вы — проклятие! Мое проклятие. Чертово помешательство, которое до сих пор мешает мне жить!       И снова фото. Снова кусочки. Снова боль.       — Ну сколько можно уже, а?       Она не успокоилась, пока все фотографии не оказались порванными. И только тогда упала на пол, прислонилась спиной к кровати, и замерла так до утра. Не плакала, не спала — просто сидела. Forward. Play.       Утром Ксюха выползла на кухню — разбитая и злая. Сварила кофе, нашла среди пустых пачек сигарету, и уселась рядом с окном. Она чувствовала себя абсолютно пустой. Никаких чувств, никаких мыслей — ничего.       Когда на кухне появилась Лека — полуодетая, с мокрыми волосами, Ксюха даже не удивилась.       — Трахаться с бывшими, которые в тебя все еще влюблены — это пошло, — сказала она сквозь зубы.       — Кто бы говорил, — так же, сквозь зубы, ответила Лека.       Достойный ответ. Ксюха не раз задавала себе вопрос «А чем ты лучше»? И ответа не находила. Получалось, что ничем. Отдавать свое тело любому желающему — это как проституция, только вместо денег она получала что-то другое.       — Ты просто обесцениваешь его таким образом, — говорил ей Женя по телефону. — Делаешь так, будто тело вообще не имеет значения. Обычный способ.       Может и так, но Ксюха чувствовала: иначе она сейчас не может. Да, любому желающему. Да, просто секс. В конце концов, почему бы и нет?       — Позвони мне, — сказала она Леке, — встретимся, поговорим о старых временах.       Лека кивнула. Forward. Play.       Ксения вела машину медленно, но пальцы, лежащие на руле, все равно дрожали. Она была полна решимости поговорить наконец с Асей, но не знала даже, как начать.       — Ответь мне, что ты ко мне чувствуешь?       Глупо. Она и так знает, что Ася к ней чувствует.       — Зачем ты предложила мне секс?       Еще глупее. Какая разница, зачем, если этого все равно никогда не будет?       — Как нам жить дальше?       Трижды «ха-ха». Если бы кто-то смог ответить на этот вопрос — нобелевскую премию ему, и букеровскую впридачу.       Она вдруг вспомнила, как в последний раз уезжала из Краснодара. Разбитая, раздавленная — сидела на полу в заплеванном тамбуре вагона, курила, а из глаз — не слезы, а будто цементная крошка.       Тогда тоже казалось: говорить не о чем. Все сказано. Все прожито и понято, и дальше — просто некуда. Ан нет, года не прошло — и оказалось, что разговор совсем не окончен. И, возможно, не закончится уже никогда.       — Тогда я была моложе, — сказала она вслух, обращаясь к собственному отражению в зеркале заднего вида, — а теперь мне тридцать два. И все изменилось.       А что изменилось-то, собственно? Она далеко ушла от двенадцатилетней девчонки, влюбившейся в учительницу, но где-то глубоко внутри эта девчонка все еще жила в ней и отказывалась так просто сдавать позиции.       — Брось, — говорила она Ксении, — что лучше: двадцать лет в кошмаре, или полгода счастья? Возьми то, что она дает — и радуйся тому, что получила это. Отпусти себя, и живи на полную — ты же умела это раньше!       — Это было давно.       — Не так уж давно! Двадцать лет — подумаешь, какая глупость! Замотать себя в дорогой пиджак и навесить на лицо корпоративную улыбку — еще не значит стать старой. Ведь пиджак можно снять, а улыбку сделать искренней. Ты все еще это можешь.       — А потом? Что я буду делать с этим потом?       — А какая разница? Разве оно того не стоит?       Рука сама потянулась к магнитоле и выбрала песню. И ударили в уши звуки свободы и молодости.       Этот парень был из тех, кто просто любит жить.       Любит праздники и громкий смех, пыль дорог и ветра свист.       Он был везде и всегда своим       Влюблял в себя целый свет.       И гнал свой байк, а не лимузин.       Таких друзей больше нет.       Пальцы сжались на руле, а голос в голове звучал громче и громче, перекрикивая музыку.       — Чего ты добилась в свои тридцать два? Построила мудацкую жизнь, в которой есть только работа, обязательства и три сотни комплексов? А где счастье? Где полет? Где безумие, в конце концов?       — Но время безумия прошло.       — Кто сказал? Это ТЫ так решила, что оно должно закончиться. Да тебе твоя дурацкая тачка дороже всех друзей вместе взятых. Как же — у тебя реноме, у тебя имидж, у тебя все прочее говно, в которое ты взяла и поверила.       И в гостиной при свечах он танцевал, как бог.       Но зато менялся на глазах, только вспомнит шум дорог.       Все, что имел, тут же тратил       И за порог сделав шаг       Мой друг давал команду братьям,       Вверх поднимая кулак.       — Давай, — голос снова перекричал музыку. Двенадцатилетняя Ксюша звучала очень уверенно, и громко. — Я не хочу, чтобы все закончилось вот так. Я не об этом мечтала.       — Я осуществила все, о чем ты мечтала, не ври.       — Вот уж нет! Да, Анастасия Павловна теперь с тобой, но она с тобой ровно наполовину.       — Ой, да перестань! — Ксения рявкнула это, глядя в зеркало, как будто там и правда кто-то был. — Чего ты хочешь? Чтобы я ее трахнула? Об этом ты мечтала? Да тебя в ужас приводила мысль о поцелуе между женщинами.       — Это потому что я была маленькая. Для меня высшим проявлением любви было притащить ей букет цветов и трястись от страха, что она узнает, от кого это. Но мне этого было достаточно! А тебе — нет.       — Я изменилась.       — Знаю! Ты изменилась и стала старой скучной идиоткой, которая увлеклась построением прекрасного будущего для любимой женщины и совсем забыла о женщине самой.       Ксения сама не заметила как педаль газа сильнее вдавилась в пол. Теперь она лавировала между редкими в ночной час автомобилями, и с каждой минутой скорость становилась выше и выше.       — Кто ты? — спросила она у отражения в зеркале. — Кто ты?       — Вот именно! — откликнулся голос в голове. — Кто ты? Расфуфыренная тетка? Вечный страдалец? Моя любовь приносила мне радость, а уж потом боль. А твоя?       — Моя тоже!       — Вот уж вряд ли! К твоим ногам бросают то, о чем ты мечтаешь уже чертову кучу лет, а ты воротишь морду и говоришь, что тебе это не надо. Прекрасная радость получается!       — Как ты не понимаешь, — прошипела сквозь зубы Ксения, и вдавила педаль в пол окончательно. — Если это случится… Если это произойдет. Я не знаю, как тогда я смогу жить.       Голос заткнулся, словно его и не было. Машина неслась по Садовому на предельной скорости, пролетая на красный и норовя выскочить на встречную полосу. Ксения смотрела прямо перед собой, избегая взглядом зеркал.       Двадцать лет. Двадцать чертовых лет. Она сделала невозможное. Она сделала так, что Ася смогла быть с ней. А теперь? Теперь спустить все это в унитаз ради нескольких месяцев физической близости? Или… ради того, чтобы Ася получила то, что она хочет?       «Все, что я делаю, я делаю для тебя».       Она сбросила скорость. Перестроилась в средний ряд. Губы сжались в узкую полоску, а пальцы на руле расслабились. На лицо будто снова наползла исчезнувшая было маска спокойствия и уверенности.       — Она получит то, что хочет. Потому что...       «Все, что я делаю, я делаю для тебя». Forward       Ася ждала. Она больше не могла ни курить, ни пить кофе, ни говорить по телефону. Надела пижаму, легла в постель, и тут же выскочила из нее как ошпаренная. Походила по квартире — из угла в угол, от стены до стены.       Подошла к окну и посмотрела на стоянку. Ксюшиной машины не было.       — Пожалуйста, пусть она просто придет домой, — попросила она, глядя на затянутое облаками небо. — Я не буду больше ее ломать. Просто пусть она придет домой.       В три часа ночи она наконец услышала, как поворачивается ключ в двери. Кинулась в коридор, наткнулась на Ксюшу, обняла ее и зарыдала, уткнувшись лицом куда-то в шею. Почувствовала прикосновение губ на своей щеке и замерла.       Поцелуй перешел со щеки на висок, с виска — на лоб, и наконец добрался до губ.       — Ты… чего? — спросила Ася, отстраняясь и глядя в Ксюшино лицо. То, что она увидела, напугало ее. Ксюша была словно каменная — ни одной морщинки на лице, ни движения кожи, ничего. Остановившийся взгляд, механические движения.       Она схватила Асю за руку и, не разуваясь, повела за собой в спальню. Остановилась у кровати, и принялась расстегивать пижамную куртку. Ася как зачарованная смотрела на ее пальцы, расстегивающие одну пуговицу за другой. На нее какое-то оцепенение напало — ни сказать, ни пошевелиться.       Куртка упала на пол и Ксюшин взгляд сместился с Асиного лица на ничем более не прикрытую грудь. И снова — никакого выражения лица. Лед и камень.       — Ксюшка, — выдохнула Ася, когда Ксюшина ладонь опустилась на ее грудь и погладила: вверх-вниз, вниз-вверх. — Остановись.       И тогда она разжала наконец губы и сказала:       — Нет.       Асе стало очень страшно. Ей показалось вдруг, что Ксюша не видит перед собой ее, а видит что-то совсем другое. Может быть, прошлое?       — Девочка моя, я прошу тебя, — вырвалось у нее, — не надо.       Вторая ладонь опустилась на грудь. И снова погладила. И снова — ни единой эмоции на холодном лице.       — Это не должно быть так, — прошептала Ася, — только не так…       Она все понимала и видела. Знала: видимо, иначе Ксюша просто не может. И знала, что та не остановится, и что это правда произойдет, но все в ее душе протестовало против этого: НЕ ТАК. ТОЛЬКО НЕ ТАК.       Ксюша взялась за резинку штанов. Зацепила большими пальцами и потянула вниз. По бедрам, по коленям, до лодыжек. Разогнулась. Посмотрела на Асю.       Она молчала очень долго. Смотрела остановившимся взглядом и молчала.       — Ты делаешь это для меня? — спросила Ася, чувствуя, как дрожат ее коленки, как сводит судорогой икры.       И снова Ксюша разомкнула губы.       — Да.       Ася стояла перед ней — обнаженная, растерянная, и не делала попыток пошевелиться. Ей по-прежнему было очень страшно. Back. Play.       Она повернула ключ в замке трижды: раз, два, три. Открыла дверь. Сделала шаг. Ася налетела на нее — она едва успела ее поймать, прижать к себе.       «Ты этого хочешь?»       Наклонилась, поцеловала Асину кожу — там, где дотянулась. Поцеловала еще.       Вкуса не было. Запаха не было. Ничего не было. Как куклу целовать. Как кусок пластика.       — Ты… чего? — услышала она. Посмотрела на Асю и едва узнала ее. Взяла за руку и повела за собой.       «Остановись. Пока еще можешь. Пока не совершила главную ошибку в своей поганой жизни. Остановись. Это не то, чего она хочет. Если она поймет, что ты делаешь это для нее — это убьет ее. Остановись».       Взгляд сфокусировался на кофте от пижамы. Десяток пуговиц. Она начала с верхней. Расстегнула — посмотрела. Расстегнула — посмотрела. Из-под кофты стало постепенно видно тело. Белая кожа. Белая кожа груди. Ярко-красные соски. Россыпь родинок вокруг одного из них.       — Остановись.       Она слышала голос будто издалека, будто источник этого голоса находился за несколько километров, за тысячи и миллионы шагов.       Ее ладонь опустилась на Асину грудь и погладила — каким-то странным, механическим движением. Ксения посмотрела даже — это была словно чужая рука, чужие пальцы, все чужое — мертвое.       Этими — чужими — пальцами она подхватила край пижамных брюк и потянула их вниз. Теперь перед ее глазами были бедра — белая кожа, белая-белая кожа. Выступающие местами синеватые дорожки вен. Родинки. И снова — белая кожа.       «Ты не сможешь. Остановись! Это то, что убьет и тебя, и ее. Хватит давать ей то, чего она хочет по твоему мнению. Спроси, чего она хочет на самом деле».       Ксения подняла голову и снизу вверх посмотрела на Асю. Разогнулась. Посмотрела снова. Она стояла перед ней — почти голая, только пижамные брюки нелепыми складками собрались у лодыжек. И не было в этом ничего волшебного, ничего вымечтанного, ничего из прекрасных снов детства. Просто немолодая женщина. Просто слегка обвисшая грудь. Просто сжатые плотно пальцы. Пальцы…       Она смотрела и не могла понять: что? Что было такого в этой женщине, из-за чего все эти годы она продолжала жить в ее внутренностях — в сердце, в легких, в почках, в мозгу, даже в натянутой поверх мышц коже? Что такого было в ней, из-за чего невозможно было дышать, представляя, что ее больше не будет? Не будет не рядом, не поблизости… Не будет вообще. Нигде. Никогда.       «Ничего».       Это был тот ответ, от которого она бежала всю свою жизнь. И он настиг ее, накрыл с головой, размазал прямо по покрытому ковром ламинату спальни — той спальни, которая уже давно была их общая, была на двоих.       «Ничего».       Ксения знала, что это правда. И в эту секунду — стоя на расстоянии нескольких сантиметров от той, в ком заключалась ее жизнь, в кого она эту жизнь поместила, она поняла, что не просто знала это, а знала это всегда.       И тогда она начала кричать.       Крик вырвался из живота, поднялся к горлу и забился о стенки черепа. Она разомкнула губы, чтобы выпустить его наружу и не смогла. Она видела, что Ася что-то говорит ей, но крик заглушал все звуки, он становился громче и громче, и казалось, что еще секунда — и голова разорвется изнутри на тысячу осколков.       «Ты всегда знала это. С самого начала. Ты знала, что в ней нет ничего, что стоило бы таких усилий, таких жертв. Ты знала, что она — просто женщина, просто человек, и больше ничего. Ты знала».       В ее глазах черно-белой хроникой проносились мысли. Вот она бежит по коридору, обгоняет ее, делает вид, что ей срочно нужно назад, и бежит навстречу, чтобы в последнюю секунду затормозить и выпалить в удивленное лицо: «Здравствуйте, Анастасия Павловна».       «Тогда ты уже знала».       Вот они с Мишкой лезут по отвесной стене школы к ее окну, с бумажной гирляндой в зубах, чтобы прикрепить ее к раме, и на следующий день стоять у окна, прислушиваться, и услышать удивленное «господи, что это»?       «И тогда ты знала тоже».       Вот они на выпускном — и ее губы совсем близко, и дыхание теплое, но чувств никаких нет — одна боль, и больше ничего.       «И тогда».       — Да, — сказала вдруг Ксения вслух.       «Да. Я знала. Всегда знала. С самого начала. С самого первого дня. Но я надеялась, что это не так. Что что-то все-таки есть. И когда я найду это «что-то» — то пойму… И научусь с этим справляться».       «Но время шло — а ты не находила. И все больше и больше понимала, что ничего нет. А раз нет — то это означает только одно».       «Что я действительно люблю ее. И что это никогда не закончится».       Ксения сделала шаг назад. Крик в ее голове превратился в камень — собрался по капле, по молекуле, и осел где-то в правой части мозга.       — Ксюшка.       Слух вернулся. Она услышала Асин голос и посмотрела на нее — голую, растерянную и, кажется, плачущую.       — Ксюшка, я не хочу так, — сказала она, — ты не должна. Мне не нужно больше, чтобы ты делала что-то для меня. Я так не хочу.       До Ксении едва дошел смысл сказанного. Она сделала еще шаг назад, наткнулась на тумбочку, обернулась, схватила ее двумя руками, подняла и изо всех сил опустила себе на ноги. Stop. Play.       Ася бросилась вперед, запуталась в спущенных штанах и упала на пол. Пока она выпутывала ноги из ткани, Ксюша успела нанести еще несколько ударов тумбочкой по ногам. С жутким грохотом уронила ее на пол и обвела взглядом комнату.       Ася вскочила на ноги и накинулась на нее, обхватывая со спины и пытаясь схватить за руки. За руки, которые уже тянулись к вазе с цветами, стоящей на окне. К большой стеклянной вазе.       Они боролись молча — Ксюша вырывалась из ее объятий, рвалась вперед, но Ася — откуда только силы взялись? — не давала: держала крепко за запястья, тянула к себе, впивалась локтями.       Она не успела понять, как это произошло, но в следующую секунду отлетела назад, ударилась спиной об шкаф и сползла на пол. Ксюша тут же оказалась рядом. Села на корточки, заглядывая в глаза. Подняла руку. Замахнулась.       — Ударь, — вырвалось у Аси, — пожалуйста, ударь.       Ксюша — страшная, с остановившимся взглядом, посмотрела на поднятую в замахе руку и с силой ударила кулаком в шкаф. А потом еще раз. И еще.       — Нет, — закричала Ася. — Не ее. Меня.       Она рванулась вперед, повалила Ксюшу на спину и прижав ее к полу, села сверху. Размахнулась, и ударила по лицу.       Ксюшина голова от удара мотнулась в сторону, но глаза по-прежнему были пустые и безжизненные. И Ася ударила снова.       — Ударь, — крикнула она. — Очнись ты уже и сделай то, чего ты хочешь на самом деле. Выпусти это из себя, выпусти, пусть оно выйдет наружу! Я не испугаюсь — клянусь, я не испугаюсь!       Не помогало. Ничего не помогало. Голова безжизненно моталась туда-сюда, и взгляд ускользал, убегал куда-то в сторону, веки наполовину закрылись.       — Я прошу тебя! Пожалуйста!       Она схватила Ксюшу за запястье, подняла безвольную руку и не отрывая взгляда от Ксюшиных глаза, вдавила ее ногти в свою щеку. Вдавила, и дернула вниз. Stop. Play.       И пришла боль. Как будто это не в Асину щеку впились острые ногти, а в ее — Ксенину. Как будто это на ее лице остались три глубокие полосы, из которых принялась сочиться кровь.       И через эти полосы, через три кровавые дорожки, боль вышла наружу.       — Я ненавижу тебя, — сказала Ксения и не узнала собственного голоса. Он звучал глухо, горько и страшно. — Я тебя. Ненавижу.       Она сказала это, и через мгновение ненависть затопила собой все целиком. Не осталось ни памяти, ни мыслей, ни каких-то других чувств. Одна только ненависть — разъедающая, сжигающая все на своем пути.       Ее ладонь вырвалась из захвата Асиной руки и изо всех сил впечаталась в теплую кожу лица. От удара Ася завалилась на бок и вскрикнула. Ксения схватила ее за волосы и подвинувшись, приблизилась к ее лицу. Посмотрела в глаза.       — Я. Тебя. Ненавижу.       Она говорила это снова и снова — будто пробуя на вкус эти незнакомые ранее слова, перекатывая их по языку и пробуя снова. Женщина, в которой сосредоточилась вся ее сознательная жизнь, женщина, которую она любила больше, чем саму себя, лежала рядом и молча смотрела на нее, не пытаясь ни убежать, ни остановить это.       — Я думала, что это пройдет, — сказала Ксения прежде чем ударить снова. — Я до последнего мгновения думала, что это пройдет.       Она поднялась и села, нависая над лежащей на боку Асей. Размахнулась и снова ударила ее по лицу.       — Нет, — Ксения засмеялась, хватая Асю за плечи и опрокидывая ее на спину. — Не пройдет. Сейчас я поняла, что нет. Все зашло слишком далеко. Так далеко, что еще один шаг — и меня больше не останется.       Она нагнулась, приблизив свое лицо к Асиному на расстояние всего нескольких миллиметров.       — Ты хочешь, чтобы я отдала тебе последнее? Я отдам. Потому что…       «Все, что я делаю — я делаю для тебя». Stop. Play.       Ася практически не чувствовала боли. Да нет же, чувствовала, еще как чувствовала, но эта боль была не от царапин и не от ударов — она была глубже, много глубже. Эта боль плескалась в зеленых Ксюшиных глазах, которые смотрели на нее так близко. Эта боль взрывалась в висках от услышанных слов.       На секунду ей показалось, что она ощущает все до капельки — все, что чувствует сейчас эта девочка. Да, девочка, потому что никакой взрослой женщины здесь не было, нет. Здесь была та — четырнадцатилетняя — Ксюша, для которой этой любви всегда было много. Всегда было слишком много.       И она знала, что ее много, но не могла заставить себя остановиться — год за годом она вбирала ее в себя все больше и больше, сильнее и сильнее, и год за годом ее сердце разрывалось на ошметки, от невозможности вместить это в себя, от невозможности куда-то это деть.       Ася поняла сейчас, в эту самую секунду, о чем говорила ей Лена: она никогда не поверит. Никогда не поверит, что ее чувство может быть не одиноко, что на ее чувство может найтись другое — не менее сильное. Никогда не поверит, что эту любовь, эту раздирающую на части любовь, можно отдать другому. Отдать без страха, без отчаяния — просто отдать, как огромный подарок, и радоваться, когда этот подарок будет принят.       Потому что много лет она пыталась это сделать. Но любовь не была принята. Она даже не была замечена: не зря, ох, не зря Ася столько времени делала вид, что ничего не понимает. Ксюша отдавала ей свою любовь — как могла, по-детски, по краешку, а она — взрослая, умная женщина — не просто швыряла ее назад как ненужный букет, не просто отвергала ее как нечто грязное — нет, она делала хуже. Она делала вид, что не видит этой любви.       — Ксюшка, — вырвалось вдруг у нее. — Прости меня.       И от этих слов Ксюша словно сошла с ума. Она захохотала прямо в Асино лицо, и рот ее исказился то ли в усмешке, то ли в гримасе боли.       — Простить? — закричала она, будто выплевывая слова наружу. — Простить? Но вы же ни в чем не виноваты! Разве не вы говорили мне, что нужно нести ответственность за свои поступки? Что отдавая что-то человеку, который этого не просил, нужно быть готовым к тому, что он это не примет! Так какого же, к дьяволу, прощения вы сейчас просите?       Да, ей снова было четырнадцать. Эти горящие глаза, эти растрепавшиеся волосы, эта изогнутая нижняя губа — все это было оттуда, издалека, из далекого-далекого прошлого, которое вдруг пришло в их дом — вот так, просто. Пришло и заявило свои права.       «Ты сама выпустила этого дьявола, Сотникова. Ты этого хотела?»       — Я прошу прощения за то, что не могла тогда ответить на твою любовь, — прошептала Ася. — А за то, что заставила тебя поверить, что эта любовь ненужная, грязная и приносящая боль. За то, что из-за меня ты решила, что твоя любовь не имеет никакой ценности, и что ее нельзя отдавать, пока не попросят. За это. Я прошу прощения.       Ксюшино лицо исказилось еще больше. Казалось, она сейчас снова ее ударит — и не так как раньше, а изо всех сил, кулаком, разбивая зубы, ломая кости.       — Вы хотите сказать… Что вы знали?       Да. Это был самый страшный вопрос. Вопрос, который Ася не единожды задавала себе бессонными ночами и на который боялась ответить даже самой себе. Но сейчас… Сейчас эта девочка требовала ответа. И она имела право знать, наконец, правду.       — Да, — сказала Ася вслух, инстинктивно закрывая лицо. — Я знала, что ты меня любишь. Stop. Play.       Она знала. Знала. Говоря все эти жуткие и больные слова — знала. Отчитывая ее перед линейкой и всей школой — знала. Рассказывая о том, какой Ксюша будет в будущем — знала. И говоря отцу те страшные, те немыслимые, ужасные слова — знала тоже. Back. Back. Play.       — Я хочу, чтобы вы понимали. Если все продолжится так же, то в будущем Ксению ждет либо игла наркомана, либо таблетки самоубийцы. Back. Play.       — То, о чем ты пишешь — это не любовь. Любовь не должна приносить человеку страдания. Она приносит счастье. Если это не так, то ты принимаешь за любовь нечто совершенно другое. Back. Play.       — Ты придумываешь себе сказки, фантазии, и веришь в них. И это твоя ответственность — продолжать в них верить, и встречаться с последствиями. Либо вынырнуть из сказок и вернуться в реальный мир. Forward. Play.       — Нет, нет… — Ксения замотала головой. — Неправда. Вы не могли знать. Вы делали все это… Не потому что знали, нет. Я не верю.       — Я знала, Ксюша. Я просто пыталась… Пыталась помочь тебе.       — ПОМОЧЬ?       Она вскочила на ноги с пола, рывком добежала до окна, рванула на себя створки и высунулась наружу, глотками вдыхая в себя воздух. Показалось: еще чуть-чуть и задохнется.       Обернулась. Посмотрела на Асю, лежащую на полу.       — Если вы хотели… Если вы правда хотели мне помочь. Почему не объяснили, что я имею право на это чувство? Почему не сказали, что видите и замечаете меня? Почему, черт бы вас побрал со всеми потрохами, вы не научили меня с этим справляться?       — Потому что мне было страшно, — Ася села, с трудом опираясь на руки. — Я не знала, как говорить об этом, не знала, как объяснить тебе что-то, сохранив при этом свою уверенность в недопустимости такой любви. Я провалилась по всем фронтам, Ксюша. Я хотела помочь, и сделала только хуже.       Медленно — еле передвигая ноги — Ксения подошла к ней, и присела на корточки. По ее щекам текли слезы.       — Какого черта ты не сказала мне этого раньше? — спросила она просто. — Какого черта тебе понадобилось на это двадцать лет? Stop. Play.       У нее не было ответа. Нет, наверное, он был — и даже несколько, но каждый из них почему-то все более и более походил на оправдание.       Я не сказала тебе, потому что не была уверена?       Я не сказала тебе, потому что надеялась все исправить как-то иначе?       Я не сказала тебе, потому что знала, что после этого ты уйдешь навсегда, а потерять тебя стало однажды самым большим страхом в моей жизни?       — Я не сказала тебе, потому что боялась.       — Боялась чего?       — Того, что ты увидишь, какая я на самом деле.       Ксения молчала несколько секунд, впуская в себя услышанное. Потом поднялась, рывком стянула с кровати покрывало и кинула его Асе. Молча вышла из комнаты, молча прошла на кухню, достала из пачки зубочистку и присела на подоконник.