PLAY

Forward. Forward. Play.       Ничего не вышло. Грустно было признаваться в этом самой себе, но от правды не убежишь: ничего у нее не вышло. На ту секунду когда Ксюшка расслабилась в ее руках, Асе вдруг показалось: вот оно! Получилось. Но нет. Секунда закончилась, едва успев начаться, и Ксюша все-таки вырвалась. Посмотрела на Асю бешеными глазами, подхватила кроссовки, и ушла босиком, не оглядываясь.       А дальше все у них происходило молча. Молча встретились в отеле, молча собрали вещи, молча сели в самолет и молча улетели в Москву. Домой приехали тоже молча. Ксюша даже заходить не стала — бросила через порог сумку на пол и, развернувшись, молча ушла.       Ася заставила себя разобрать вещи: что в шкафы, а что и в стирку. Сходила в магазин. Приготовила ужин. И только под вечер уже, уставшая, присела на стул у окна и позвонила Завадской.       — Вот так, — закончила она свой горестный рассказ, — ничего у меня не получилось, Ленка. Ксюшка куда-то убежала, и вернется ли — одному богу известно.       — Куда она денется, — протянула Лена задумчиво. — Другой вопрос: какая она вернется? Насть, ты не обижайся на меня, но ты все-таки идиотка.       — Почему идиотка? — возмутилась Ася. — Я все сделала так, как ты сказала.       — Ну, конечно, — послышался в трубке смех. — Ты все сделала НЕ ТАК, как я сказала. Ты же напугала ее до полусмерти, вот и все, что ты сделала. Я говорила — расслабься, а ты что сделала?       — Я и расслабилась… Делала то, что хотела, вот и все.       — Правильно. А зачем с объяснениями полезла? Неужели не понимаешь, что Ксюше эти твои объяснения — смерти подобны? Я уверена, что она уже выстроила у себя в голове картинку происходящего, и эта картинка явно не в твою пользу.       Ася покачала головой, разминая затекшую шею. Посмотрела на пачку сигарет, заложенную за батарею. И закурила.       — Ленка, приехала бы ты к нам в гости, а? — предложила отчаянно, прекрасно зная, какой ответ услышит. — Я бы так хотела тебя увидеть.       — Я бы тоже хотела, — ответила Лена грустно. — Но ты прекрасно знаешь, что мне к вам нельзя.       — Но это же глупость какая-то! Столько лет прошло, и я уверена, что она уже не так остро…       Ася оборвала себя на полуслове. Да, Сотникова? Да? Ты правда в этом так уж уверена?       — Насть, забудь об этом, — откликаясь на ее мысли сказала Лена. — В ситуации с Ксюшей «много времени» просто не работает. Если она однажды решила так, как решила — то, я уверена, это будет навсегда.       Слова ударили очень больно. Лена просто произнесла то, о чем Ася и сама знала, но это еще раз подтвердило ее тайный страх: ничего не выйдет. Как бы она ни старалась, как бы не пыталась — если Ксюша что-то решила, то она решила. И этого не изменишь.       — Ладно, — сказала она, выдыхая дым прямо в мембрану трубки. — Так почему ты считаешь, что мне не нужно было объяснять?       — Насть, девочка до сих пор считает, что ее никто никогда не любил. Она уверена, что каждый из встречавшихся ей людей что-то чувствовал к ней, но поверить в то, что ты любишь ее полностью, на сто процентов, она не способна. А это значит что?       — Что? — эхом повторила Ася.       — Что она найдет миллион объяснений твоим поступкам, лишь бы не признавать очевидного. Настя, боже мой, она любит тебя двадцать лет! Ты хоть понимаешь, что она пережила за эти годы? В школе она постоянно приползала ко мне как побитая собака после твоих выступлений на ее счет и делала вид, что ничего не происходит, а я смотрела на нее и понимала: сегодня у этой девочки с мясом оторвался еще один кусок сердца. Ей же даже поговорить об этом было не с кем! Вспомни себя девчонкой — решилась бы ты кому-нибудь сказать о таких чувствах? И бедный ребенок таскал все это в себе, всеми силами привлекал твое внимание, а когда получал это внимание — убегал как сумасшедший, потому что это пугало еще сильнее, чем все остальное.       — Ты так хорошо ее понимала? — спросила Ася, подавив в себе неприятное чувство. — Откуда? Я же видела то же, что и ты, но…       — Ты видела другое, — мягко улыбнулась Лена. — Ты видела навязчивую хулиганку, которая портила тебе жизнь. А я видела несчастного звереныша, влюбившегося так фатально, что и врагу не пожелаешь.       — Ну и что, Лен? Я не понимаю, какая связь?       — Настя, да послушай ты меня! Она же всю жизнь одна. Она ни с кем ничем никогда не делилась. Даже наши с ней разговоры по душам были только скольжением по поверхности. Она ПРИВЫКЛА БЫТЬ ОДНА. Понимаешь?       — Да, но… — Ася окончательно растерялась.       — И тут появляешься ты. Спустя двадцать лет. И пытаешься залезть к ней в душу. Говоришь ей вещи, от которых она бежала всю свою жизнь. И что? Ты правда рассчитывала, что она растает и упадет в твои объятия?       Рассчитывала ли она? Как знать. Слишком многим были наполнены эти годы. Не одной Ксюше пришлось пережить многое в их отношениях. Как бы там ни было, Асе тоже было очень непросто. Back. Play.       Педсовет сегодня был особенно скучным. Ася задумчиво смотрела в окно и представляла, как хорошо там, на улице. Весенний легкий ветерок, ласковое солнце, зеленые листья на деревьях. А она вынуждена слушать очередные вводные от директора вместо того, чтобы просто отправиться гулять и дышать весной во всю силу своих молодых еще легких.       Она скосила взгляд в сторону и тут же отвернулась. С соседней парты то и дело доносилось сдавленное хихиканье: там сидели новые подруги, Ковальская и Завадская.       Они рисовали что-то на одном листке бумаги, и плечи их соприкасались, и лица были слишком близко. Нарисовали — посмеялись. Нарисовали — посмеялись.       Ася даже не могла понять, почему ее так раздражает это зрелище? Может быть, оттого, что после появления Ксюши Лена отдалилась от нее и перестала быть ей другом? Да нет, не перестала. Конечно, сейчас они гораздо меньше проводят вместе, чем раньше, но она по-прежнему откликается по первому зову, и всегда готова подставить свое плечо. Может быть, из-за подозрений, возникших у Аси после той случайной встречи на перекрестке с Ксюшей и ее спутницей? Подозрений, возникших, и со временем лишь окрепнувших.       Ася тогда узнала ее сразу. Недоумение на ее лице было вызвано не тем, что она забыла, а тем, какая картина открылась перед ней. Слишком по-хозяйски та, вторая девушка, обнимала Ксюшу за талию. Слишком много злости и ревности было в ее глазах. Было очевидно: они вместе, и вместе не как друзья.       А теперь это… Теперь Ксюша сидит рядом с Леной, и смеется, и касается ее ногами, и за руку они постоянно ходят вне школы — Ася сама не видела, но рассказывали. Это порождало слухи, к которым она сама не была готова, и это очень злило и расстраивало. Но еще больше ее расстраивало то, что Лене было на эти слухи наплевать.       Да, пожалуй, это цепляло больше всего. Когда Ася осторожно попыталась объяснить ей, что так нельзя, Лена на секунду подняла брови, а потом расхохоталась ей прямо в лицо. И популярно объяснила, что то, чем она занимается после школы — ее личное дело. А слухи, сказала она, всегда были, есть, и будут. На то это и школьный коллектив.       По сути она не сказала ни «да», ни «нет» и Асе было неясно: есть ли что-то между ними? Не хотелось об этом думать, но думалось почему-то…       Она снова скосила глаза и посмотрела на Ксюшу. Выросла девочка. Ох, как выросла, и как сбылось ее давешнее предсказание: из угловатого подростка она превратилась в прекрасную женщину. Высокая, худая — в чем только душа держится? Сверкает зелеными глазами, и темные волосы свои научилась укладывать — уже не собирает в вечный хвостик на затылке, а зачесывает за уши, делая острые черты лица еще более острыми.       Сколько бы ни ругался с ней директор, как бы ни угрожал — прилично одеваться так и не научилась. Бегает как девчонка в джинсах и жутких майках. С детьми на «ты» общается, каждого знает по имени. А они в ней души не чают — на каждой перемене целая толпа собирается в кабинете. Черт знает, чем они там занимаются, и чему она их может научить?       Ася вздохнула, отворачиваясь. Как бы тяжело ни было это признавать, но Ксюша нравилась ей. Она бы совсем не отказалась от такого друга. Но хорошо понимала — никакой дружбы между ними быть не может.       Конечно, детская Ксюшина влюбленность давно прошла: она на нее даже внимания не обращает, а на все попытки заговорить сворачивает разговор и убегает. Но память об этой влюбленности никуда не делась и именно это никогда не позволит им подружиться.       Педсовет закончился. Директор сложил свои записи и вышел из класса. Ася заторопилась — может быть, еще успеет погулять пока солнце не начнет садиться и не станет слишком холодно?       Выходя из класса, столкнулась с Завадской. Та куда-то тянула Ксюшу за руку и заливисто хохотала.       — Обойдутся твои сценарии без тебя один вечер, — услышала Ася. — Пойдем! Потратишь на меня час своего драгоценного времени — от тебя не убудет.       — О чем спор, девочки? — спросила Ася, подходя поближе.       — Ксюшка отказывается идти пить со мной коньяк и сидеть на парапете, — заявила Лена. — Говорит, что у нее много работы. А? Нормально? Это в пять вечера-то.       — А коньяк есть? — неожиданно для себя спросила Ася.       — Конечно, — Лена похлопала по сумке, висящей на боку и посмотрела то на одну, то на вторую. — Пойдешь с нами?       — Если примете — пойду.       Она заметила как дернулась Ксюша при ее ответе, но промолчала. Как-то само собой решилось, что идут они втроем — и больше никто возражать не стал.       Медленно дошли до Кубани. Медленно забрались на парапет. Лена достала из сумки бутылку и стаканчики, налила в каждый на два пальца. Она сидела между Асей и Ксюшей и, разговаривая, поворачивалась то к одной, то к другой.       — Обожаю весну, — сказала она, сделав первый глоток. — Во мне как будто все просыпается, тянется к солнцу. Да и учебный год заканчивается, что тоже не может не радовать.       Ася согласно промычала что-то. Коньяк обжег горло и растекся по желудку. Ей вдруг стало очень тепло. Давно она не сидела вот так, прямо на бетоне, чтобы под ногами перекатывалась волнами река, а над головой плыло небо.       — А я всю жизнь весну ненавидела, — сказала вдруг Ксюша. — Для меня она всегда была не началом, а концом.       — Почему? — спросила Лена.       — Потому что весна — это всегда было про расставание. Что-то обязательно заканчивалось весной. Я не припомню весны, в которую мне не пришлось бы прощаться.       Ася замерла, услышав эти слова. Впервые она подумала о том, а каково было Ксюше каждое лето в школьные годы? Если для Аси эти месяцы были долгожданным отпуском, то для нее — наверное, проклятием.       — Разве ты не находила для себя ничего приятного в лете? — спросила она. — В нем же много всего хорошего, помимо расставания.       Ксюша перегнулась через Лену и удивленно посмотрела на нее.       — А вы считаете, что когда расстаешься, имеешь возможность думать о чем-то еще? Это только в кино мороженое перед телевизором помогает отвлечься. В жизни не так. Особенно когда знаешь, что человек, с которым ты расстался, не думает о тебе.       — Почему это так важно?       — А вы когда-нибудь ощущали себя пустым местом? — спросила Ксюша без улыбки. — Приходилось это испытывать? Когда понимаешь, что нафиг не нужен, и что от тебя человеку одни неприятности? Сдохнуть хочется от такого понимания, вот почему.       — Девочки, давайте лучше выпьем, — вмешалась Лена и снова разлила коньяк по стаканам. — За весну!       Ася послушно сделала глоток, но остановиться уже не могла. Ксюша ее разозлила.       — Я считаю, что с этим вполне можно справиться, — сказала она. — Если ты придумываешь себе какие-то чувства, то в твоей власти с этими чувствами справляться без страданий. И тогда никакого пустого места не будет. — Интересно, — протянула Ксюша. — А как, по-вашему, можно отличить придуманные чувства от реальных? Вы их что, разными частями тела испытываете?       Разговор накалялся. Лена смотрела то на одну, то на другую, но не вмешивалась. А Ася злилась все сильнее и сильнее и не могла понять, почему.       — Я считаю, что невозможно испытывать реальные чувства к человеку, которого вовсе не знаешь, — заявила она. — Вот и вся разница.       Ксюша засмеялась.       — Расскажите это героям литературы, которую вы преподаете. «Ее зеленые глаза заставили его сердце биться чаще». Одно сплошное узнавание человека, правда?       — Ты говоришь о страсти, — парировала Ася. — Я говорю о любви.       — А по-вашему, любовь — это когда ты медленно и печально узнаешь человека, и он тебе нравится, и ты начинаешь что-то к нему чувствовать? — Ксюшины волосы растрепались. Она положила ладонь Лене на колено и даже не заметила этого. — Когда она возникает, эта любовь, в таком случае? Когда ты стираешь его семейные трусы и вешаешь их сушиться на балконе?       — Любовь возникает, когда тебе нравится это делать!       — Ну да, — засмеялась Ксюша. — Всю жизнь мечтала.       — Хорошо, что тогда любовь по-твоему? — спросила Ася.       — Любовь — это когда каждую ночь на изнанках век я вижу тебя, — сказала Ксюша и Ася вздрогнула от силы, прозвучавшей в ее голосе. Ее зеленые глаза смотрели прямо на нее, и не было сил оторваться от этого взгляда. — Когда ты — везде и во всем. В траве, в солнце, в чужих руках, в чужих словах. Когда годы превращаются в секунды, потому что они не имеют никакого значения в сравнении с вечностью. Когда в каждом человеке, проходящем мимо, горят твои глаза, твои волосы, твой запах. Это — любовь. А то, что описываете вы — это тихая, спокойная семейная жизнь. И больше ничего.       Ася молчала, ошеломленная. Все это… Все эти слова… Они прозвучали так, будто прямо сейчас, в эту секунду, ей признались в любви. И стало почему-то очень стыдно.       — Я думаю, ты счастливый человек, Ксюшка, — сказала Лена, разливая остатки коньяка по стаканам.       — Почему? — спросила Ксюша спокойно.       — Потому что человек, способный испытать такое чувство, несчастным быть не может по определению.       Все выпили. Ася сидела, притихшая. Сердце колотилось болезненными толчками.       — Я рассуждала абстрактно, — объяснила Ксюша. — Не забывайте об этом. Спор — на то и спор, чтобы просто рассуждать.       Этими словами она будто поставила точку. И все вдруг обнаружили, что уже стемнело, и засобирались домой. Вместе дошли до Лениного дома, попрощались, не забыв сказать, что «надо будет повторить». Лена скрылась в подъезде.       Ася повернулась к Ксюше. Она не знала, что сказать. Случившееся ошеломило ее так, как ничто не ошеломляло ранее.       — Всего доброго, — выдавила она. Ксюша кивнула и осталась стоять.       Пройдя до поворота, Ася остановилась и оглянулась. Ксюша — спокойная, независимая, руки в карманах джинсов — следовала за ней. Поравнялась, заглянула в глаза.       — Идемте, Анастасия Павловна, — сказала глухо, — я вас провожу. Forward. Play.       На работе ее встретили испуганные Ингины глаза и насмешливые Ирины.       — Чай, — на ходу сказала она первой.       — Садись, — уже зайдя в кабинет, предложила второй.       Ира упала в кресло, поджав ноги. — Что случилось? — спросила.       Да вот черт бы его знал, ЧТО. Ксения сама не понимала. Уже столько часов прошло, а понимание так и не явилось. Она дождалась, пока Инга принесет чай, сделала глоток и посмотрела на Иру.       — Мы целовались. Там, в Питере.       — С кем? — удивилась Ира.       С кем-кем. С чертом лысым. С Асей.       Широко распахнутые глаза раскрылись еще шире. Ира помотала головой, будто отказываясь верить.       — Да ладно, — протянула она. — Не верю.       — Вот именно, — захотелось закричать Ксении. — И я не верю! И ни один нормальный человек не поверит! Но должна же быть хоть какая причина!       — Она предложила мне прожить последние полгода как пара. Сказала, что не хочет жить в напряжении и что это напряжение нужно куда-то девать.       Иркины глаза округлились еще больше.       — Погоди, — сказала она, — она тебе секс предложила, что ли?       Кто б знал. Может, секс, может, не секс. В любом случае все это звучало дико и странно.       — Когда мы целовались, я чувствовала ее желание, — вместо ответа сказала Ксения. — Ирка, как ты думаешь, может вообще такое быть?       Ира долго не думала.       — Не знаю. Мне кажется — нет, не может. Как так? Двадцать лет не было, а тут вдруг раз — и возникло? Так не бывает.       — Вот и мне так кажется. А значит, дело в чем-то другом…       Ксения откинулась в кресле и задумчиво покрутилась.       — Кстати, а где Будина? — спросила она, снова оборачиваясь к Ире. — Отбыла уже?       — Да, — Ира рассмеялась, припоминая подробности. — Ты бы слышала, как она орала. Я ее такой никогда не видела. Кстати, она обещала обрушить на твою голову все кары небесные, так что будь готова.       Ксения только головой мотнула. Угрозы Ольги ее интересовали в последнюю очередь.       — Слушай, Ковальская, — сказала Ира. — А почему ты с ней не поговоришь?       — С кем? — удивилась Ксения. — С Будиной?       — Да нет, с Асей. Я просто удивляюсь: вы уже так долго вместе, и так любите друг друга, но почему-то ни одна, ни вторая не рискует говорить откровенно. Ты спрашиваешь у меня, зачем ей это было нужно? Почему бы не спросить у нее?       Почему? Да просто потому что это невозможно, вот и все. Потому что то, что она ответит, может разрушить все окончательно. Потому что они вообще никогда не говорили о своих чувствах, и начинать уже поздно.       — Перестань, — улыбнулась Ира. — Ты и со мной не сразу начала говорить, помнишь? Сколько было этого многозначительного молчания между нами? Но научилась же. И с ней научишься. Просто иди и спроси, что все это значило.       — Я не могу.       Она растерянно посмотрела на Иру. Знала: это правда. Не может.       — А что ты теряешь? — Ира пожала плечами. — Вам осталось полгода, так? А через полгода она уедет — терять тебе все равно нечего. Что бы она тебе ни сказала — хуже не будет.       Ксения снова покрутилась на стуле. А ведь и правда — что она теряет? Еще там, в Питере, решила: терять нечего. А теперь что? Испугалась?       Ну, скажет тебе Ася, что целовала из жалости — так это ты и так знаешь. Скажет «из благодарности» — это ты знаешь тоже. Не рассыплешься, услышав. И сможешь объяснить, почему тебе все это не нужно. Stop. Back. Play.       — Ладно, хорошо, ты права. Она привыкла быть одна. Но я не вижу связи.       Ася с трубкой в руках включила чайник и посмотрела в окно. Темнело. От Ксюши вестей по-прежнему не было.       — Связь самая прямая, — ответила Лена, — ты пытаешься разговаривать с ней, а разговоры — это последнее, что вам нужно.       — Да почему же?       Ася правда не понимала. Ведь это так просто: ты говоришь человеку то, как есть на самом деле. Он отвечает, как это для него. И все!       — Насть… Ну что ты как маленькая? Потому что ты скажешь ей «люблю», а она услышит «благодарна». Ты скажешь «хочу», она услышит «ладно уж». Я вообще удивляюсь, ты столько лет с ней прожила и до сих пор не поняла, что разговаривать с ней бесполезно?       Ну почему бесполезно? Иногда у них получалось. Правда, это было давно и про другое, но…       — Тогда что делать, Лен? Как донести до нее то, что я хочу?       — Так же, как в свое время это делала я. Back. Back. Play.       В Краснодар пришел апрель. Зацвели деревья белыми цветами — заневестились. Из окна теперь было видно не только школу, а целую группу таких вот — белых — деревьев. И солнце все раньше и раньше проникало в окно по утрам. И на душе почему-то было легко и радостно.       Ксюша собиралась на работу. Выпила кофе, сидя на кухне у окна, нарядилась в легкий сарафан, покидала в сумку все свои многочисленные блокноты и ручки, и вышла из дома.       У подъезда ее ждала Анастасия Павловна.       — Вы что здесь делаете? — удивилась Ксюша, споткнувшись от удивления о порог.       — Пришла долг отдать Ты меня домой провожала, а я тебя до школы провожу.       Вот и что бы это значило? Как-то узнала, где я живу, пришла, и ждала видимо сидела — вон как уютно расположилась на скамейке у подъезда со своим портфелем и пакетами.       — Это лишнее, но… ладно. — пробормотала Ксюша и дождавшись, пока Анастасия Павловна соберет все свои вещи, двинулась к школе.       Она шла и думала о том, как глупо поступила, выбрав квартиру настолько близко к работе. Живи она в другом районе города — они могли бы идти вот так, рядом, и молчать, не менее тридцати минут. А так получилось всего восемь.       На крыльце школы остановились, посмотрели друг на друга.       — Ну… — начали хором, и рассмеялись.       — До встречи, Ксюшка.       — До встречи, Анастасия Павловна.       Все еще недоумевая, Ксюша взлетела по ступенькам и открыла кабинет. Он весь — белый, нарядный, был залит весенним солнцем. И душа радовалась вместе с ним.       Пиликнул телефон, оповещая о пришедшей смс. Ксюша глянула на экран.       — Ксюнь, ты на месте уже? Можешь кофе сделать? У меня первого урока нет, хочу с тобой посидеть.       Определенно, день сегодня обещал быть — приятнее некуда. Ксюша быстро согрела воду, насыпала в чашки кофе и приготовилась ждать.       Ждать пришлось недолго: уже через десять минут Лена влетела в кабинет — как обычно, стремительная и очень красивая. Тряхнула светлыми волосами, изобразила пируэт подолом платья и упала на стул.       — Я тут знаешь что подумала? — с места в карьер начала она, пока Ксюша заливала кофе горячей водой. — Давай летом куда-нибудь поедем?       — В каком смысле? — удивилась Ксюша.       — На море или еще куда. Помнишь, ты говорила, что хорошего лета у тебя еще не было? Так пусть будет!       Она так открыто и доверчиво смотрела, на ее лице было столько тепла и столько нежности, что Ксюша не выдержала. Громыхнула чашкой, сделала несколько стремительных шагов и не успев сообразить, что делает, наклонилась и поцеловала Лену прямо в губы.       В этом поцелуе не было ничего сексуального — она просто изо всех сил прижалась губами к губам и замерла так, будто пытаясь выразить этим прикосновением все, что до сих пор не научилась говорить словами.       Отпрянула. Посмотрела в Ленины спокойные глаза.       — Спасибо, — улыбнулась и пошла за чашками.       Неловкости не было. Ксюша ожидала, что она придет, но ее правда не было. Они просто пили кофе и смотрели друг на друга, улыбаясь.       — Ну так как? — не выдержала Лена. — Поедем?       Очень хотелось сказать «да». Просто согласиться, и взять билеты, и провести несколько часов в поезде — сидя на одной полке и играя в карты. И гулять по набережной, дыша соленым воздухом, и держаться за руки, и даже, может, что-нибудь еще.       — Лен, я не смогу, — честно призналась Ксюша, делая глоток обжигающего кофе.       — Почему?       Вот как объяснишь? Потому что Сотникова — она знала совершенно точно — будет руководить практикой у старших классов, и весь июнь проведет в школе? Потому что в июле она поедет в летний лагерь воспитательницей, и Ксюша поедет за ней? Потому что весь август она будет таскаться к ее подъезду и сидеть там в судорожной надежде — ну может быть хотя бы раз, хотя бы раз за все эти годы она все же выйдет наружу?       — Июнь я работаю, в июле поеду в лагерь, а про август ничего еще не знаю, — как могла честно ответила Ксюша. — Но я бы очень хотела. Правда.       Лена внимательно на нее посмотрела и кажется даже не расстроилась. Отпила немного кофе, облизала губы.       — Тогда я с тобой, — улыбнулась.       — В смысле? — Ксюша чуть кофе на себя не опрокинула.       — Тоже буду работать июнь, в июле поеду в лагерь, а про август не буду ничего знать.       Лена смеялась над ней, а Ксюша смотрела и практически видела, как по ее груди разливается тепло и счастье. Впервые в жизни она чувствовала, что не одна. Пусть Лена не знает правды, пусть у нее свои причины, но она хочет — правда хочет быть рядом.       И снова повинуясь безотчетному желанию, Ксюша поставила на стол чашку, отобрала чашку у Лены и, на сей раз подняв ее со стула за плечи, снова поцеловала.       И это было по-другому. Теперь ее губы не просто благодарили — они захватывали и завоевывали то, что желали. Теперь они двигались, лаская, прикасаясь, и наслаждаясь этими прикосновениями.       — Закрыла ли я кабинет? — мелькнула мысль, но в то же мгновение ей стало все равно.       Лена гладила ее затылок. Шею. И под ее пальцами расцветали огненные цветы. Лена прижималась к ее груди, и от этого подкашивались ноги. Никакой страсти. Никакого желания. Только нежность. Огромная, всепоглощающая нежность.       Они оторвались друг от друга и улыбнулись припухшими губами.       — Когда ты говорила, что хочешь меня потрогать — ты это имела в виду? — хрипло спросила Ксюша.       — Не совсем, — промурлыкала Лена в ответ, — но, пожалуй, и это тоже. Forward       Вожатой в лагерь ее не взяли. Да она и рада была — устала от детей за год, проведенный в школе. Поехала просто так — в учительском коллективе, вместе с Завадской.       Пока те, кому повезло занять должности воспитателей и вожатых, всеми силами налаживали дисциплину и занимались подготовкой мероприятий, Ксюша и Лена в свое удовольствие гуляли по горным тропам, собирали цветы и наслаждались летом.       Анастасия Павловна еще не приехала — она собиралась прибыть со вторым заездом, через неделю, и Ксюша отчаянно ждала ее приезда.       Их с Леной поселили в отдельный деревянный домик — две кровати, две тумбочки, видавший виды шкаф. От деревянных стен в домике постоянно пахло лесом и свежестью, и от этого так сладко и так хорошо спалось.       Первую же ночь они провели в одной кровати. Ксюша уже засыпала, когда почувствовала, как пружины под ней натягиваются и Лена присаживается рядом. Она просто сидела и гладила Ксюшу по голому плечу — ничего не говоря. А потом прилегла рядом и прижала к себе.       И снова ничего не было. Только поцелуи, осторожные поглаживания по спине, и — иногда — легкое прикусывание зубами кожи. Так и заснули — обнявшись, прижавшись друг к другу.       Наутро Лена вела себя как ни в чем ни бывало. Смеялась, швыряясь в Ксюшу полотенцем и приглашая пойти умыться. Плескалась водой из кранов, протянутых прямо на улице, и снова смеялась.       — Это лето будет получше, правда? — спросила, когда они уже шли на завтрак, и Ксюша вынуждена была согласиться.       На горных лугах уже вовсю цвел клевер. Они расстилали на нем покрывало, запускали руки в россыпи зелени и лежали так, наслаждаясь солнцем на горячей коже.       — Расскажи мне, как ты поняла? — спросила в один из таких дней Лена.       — Что поняла? — удивилась Ксюша, и сразу же поняла, ЧТО.       — Это было сложно, — ответила, — я все детство убеждала себя в том, что все не так, что я в порядке, что я выйду замуж и все такое. Потом случилась Ира, чувства к которой напугали меня до полусмерти. А потом — Лека. Наверное, тогда я и начала понимать.       — Расскажи, — попросила Лена, устраиваясь подбородком на Ксюшиной груди и заглядывая ей в глаза.       — Знаешь, для меня самым большим открытием стало, что дело здесь не в сексе. До Леки у меня был парень, и с ним тоже был секс, и это было ничуть не хуже, а местами и лучше, наверное. И я успокаивала себя тем, что если у него получается меня возбудить — значит, со мной, опять же, все в порядке. А потом он ушел — и я практически ничего не почувствовала.       — Так уж и ничего? — не поверила Лена.       — Да. Я злилась, бесилась, и было больно. Но потом я поняла, что все эти чувства — не из-за того, что он ушел, а из-за того, КАК он это сделал.       Ксюша поймала удивленный взгляд и объяснила:       — Он встречался одновременно со мной и с моей соседкой по комнате. Кроме того, я слишком многое вложила в эти отношения. Наверное, от этого и было больно.       — А дальше?       — А дальше появилась Лека, и я в ту же секунду забыла про Виталика. Тогда и поняла, что дело вовсе не в сексе. Дело в том, что происходит вот тут.       Она показала пальцем на межреберье.       — Ты была в нее влюблена?       Да черт его знает. Наверное, была. Во всяком случае, когда она ушла — ей было очень, очень больно. Back. Back. Play.       — Нам надо поговорить, — Лека поймала ее в коридоре и утащила в пустую в ночной час умывалку. Достала сигареты. Замолчала. Ксюша почувствовала, как от коленок и ниже разливается страх.       — Я хочу предупредить, — сказала Лека, — чтобы для тебя это сюрпризом не было. Я влюбилась.       Пам-пам. В Ксюшиной голове потоками разлилась боль, смешанная с какой-то бравурной музыкой. История повторялась. Неужели все в мире обречено на повторение? Сейчас она скажет, что это несерьезно, и что вернется, и что все будет как раньше…       И вдруг что-то хрустнуло внутри. Ксюша физически ощутила, как ломается с треском какая-то важная деталь в ее груди и втыкается в сердце обломками. Она ничего не говорила, просто смотрела на Леку, но лицо ее — она чувствовала, знала — менялось на глазах.       «Ну, хватит, — сказал чей-то голос в ее голове, — достаточно. Это не сработало, так? Ты попыталась, и это просто не сработало. Потому что это — не ты. ТЕБЕ она не посмела бы так сказать. С ТОБОЙ она не посмела бы так поступить. Достаточно».       Сузились зрачки, оттопырилась в оскале нижняя губа. Ксюша молчала, и видела, как слой за слоем спадает с нее та обертка, которую она так старательно на себя натягивала.       — В кого? — спросила с равнодушием, которое не обмануло бы ни одного из дворовых мальчишек. Это было то равнодушие, за которым следует удар в морду.       — Ну какая разница, Ксюх? — Лека отвела глаза и закурила еще одну сигарету. — Все равно это было несерьезно. Поигрались — и хватит.       Уголок Ксюхиной губы поднялся вверх. А потом второй. Она сделала шаг и оказалась вплотную к Леке. И — порадовалась ее испугу.       — Мелкое, мерзкое дерьмо, — по-прежнему улыбаясь, сказала Ксюха, не отрывая от Леки взгляда. — Усекла? Еще раз появишься рядом со мной — дам по роже. Учти на будущее.       Сжала губы в узкую полоску и вышла из умывалки.       Коридор, коридор, выкрашенный голубой масляной краской коридор. Двери, двери — разномастные, где белые, а где и темные. Мир сужается, давит на плечи, мешает дышать.       И одежда давит — все эти аккуратные спортивные брючки, эти закрытые футболки с длинным рукавом, эти чертовы домашние тапочки, будто снятые с престарелой домохозяйки.       «Это — не я».       Выход из общаги. Вахтерша удивленно смотрит, сонная, но не делает попыток остановить. Подошвы тапочек стираются об асфальт — да пусть они хоть в аду сгорят, эти подошвы!       Каменная лестница. Ступенька, еще одна, пятидесятая, двухсотая. Тапочки остались где-то лежать, сброшенные, и босые ноги касаются холодного песка. Перед ней — море. Ладно, не море, залив, всего лишь залив, но кому какое до этого дело?       — Ну что? — спрашивает она у моря. — Чудно все вышло, правда?       Да. Действительно чудно. Или чуднО — тут уж кому как больше нравится. Хорошая девочка, говоришь? Топчите, бейте, унижайте — все стерпит? Нет. Это вряд ли.       Перед глазами — Лекины глаза, которые то синевеют, то почему-то превращаются в карие, то снова становятся синими.       — Я — не хорошая девочка, — говорит Ксюха тихо, сквозь зубы, — я — это не она.       И плачет, и бьет кулаками о землю, упав на колени, и снова, снова плачет.       — Я — не хорошая девочка.       И эхом приходит вопрос. Вопрос, на который она пока не готова ответить.       — А кто ты тогда?       И нет ответа, нет понимания, и все растворяется в боли очередной ошибки, и становится так больно, как, наверное, не было еще никогда. Forward. Play.       — Давай не будем об этом, ладно? — попросила Ксюша, так и не ответив на Ленин вопрос. — Это то, о чем я не готова разговаривать.       — Конечно, — тут же согласилась Лена. Она — Ксюша давно заметила — вообще никогда не лезла туда, куда ее не готовы были пустить. Не обижалась, не расстраивалась — просто отступала.       Но Ксюша неожиданно продолжила сама.       — Вообще для меня тогда все как-то резко встало на свои места. Есть физика, и этой физикой можно заниматься с кем угодно. И есть эмоции, которые я способна испытывать только к женщинам. Я не делала далеко идущих выводов, решила пока остановиться на этом. Так что можно считать, что именно тогда я и поняла.       — У тебя их много было? — спросила Лена.       — Женщин? — Ксюша хмыкнула и пожала плечами. — Смотря с чем сравнивать.       — Ну сколько? Примерно?       — Тех, с кем были отношения — двое. А всех прочих я не считала.       — Ого, — Лена с интересом подвинулась повыше, нависая над Ксюшей, — а все прочие были?       Еще как были. После окончания института, после окончательного разрыва с Иркой, после того, как в ее голове в очередной раз все перевернулось с ног на голову — именно тогда пружина разжалась совсем, бесповоротно. Back. Play.       Пятый курс. Последний год. Он закончится — и нужно будет что-то решать. А решать не хотелось.       Они жили теперь у Женьки в квартире — она, Женька, Кристина и Лека. Ксюха только посмеивалась, глядя как Женя пытается Леку одомашнить и привязать к себе. Понимала: скоро это закончится. Вопрос только был, когда.       На самом деле, только этот вопрос и был теперь важен. В него все упиралось, вокруг него все крутилось. «Когда».       — Когда ты переедешь ко мне? — то и дело спрашивала Ира, когда Ксюха оставалась у нее ночевать.       — Когда ты начнешь искать работу? — доставали по телефону родители.       — Когда ты уже успокоишься? — хохотал Женя.       Вернуться в Краснодар? А кому она там нужна? Анастасия Павловна, наверное, снова вышла замуж, да и мысли о ней уже не вызывали такой боли как раньше.       Послушаться Ирку и уехать с ней в Москву? А зачем? Чтобы снова прятаться от всех, поддерживать реноме, говорить, что еще не встретила достойного мужчину?       Остаться здесь? Каждый день любоваться на Женькино-Лекину идиллию, зная, что скоро все это закончится? Зачем?       Вот именно, зачем. Как-то незаметно для себя, Ксюха потеряла смысл. И где искать его теперь — не имела ни малейшего понятия.       — Ну чего ты маешься? — спрашивала ее Ира после очередного «сексуального буйства». — Давай уедем. Найдем в Москве работу, будем жить. Это город больших возможностей!       Ксюха только морщилась.       — Я не хочу никаких больших возможностей, — отвечала она, но на последующий вопрос «а чего же ты хочешь», у нее ответа не было.       Весной Женька и Лека расстались. Лека сделала традиционный финт ушами и отбыла в неизвестном направлении. Женька осталась страдать.       День за днем Ксюха пыталась помочь: успокаивала, отпаивала чаем, гладила по голове. И злилась, злилась, злилась. Ее мучила мысль, что когда Лека сделала то же самое с ней, рядом никого не было. А тут — смотри ты — все собрались, кудахчут, сочувствие изображают. А Женька — дура: нет бы выводы сделать и понять, что Лека — это не для семьи, не для жизни. Нет! Оправдывает ее, ищет объяснения. Дура.       Незаметно для себя Ксюха стала меньше бывать дома. А потом и вовсе съехала — не к Ире, нет. Познакомилась с молодым человеком на улице, ответила на его ухаживания, и уже через неделю переехала к нему.       Теперь их снова было трое: она, Ира и этот глупый мальчик, влюбленный по уши и глупый как пробка. Дошло до того, что она рассказала ему об Ире — и ничего, проглотил, не подавился.       — Откуда в тебе столько злости? — спросила ее как-то Кристина, узнав об этом новом повороте в Ксюхиной судьбе.       — Надоело быть хорошей, — ответила та. — Теперь побуду плохой.       Иногда по вечерам она приходила домой и долго смотрела на себя в зеркало. И то, что она видела, вызывало тоску.       Чтобы отвлечься, принялась все-таки искать работу. При виде вакансий «требуется учитель», сминала газету и громко ругалась. Только однажды заметила короткое: «Требуется сценарист» и неожиданно для себя позвонила по указанному телефону. Forward       — Скоро новый год! — от резкого крика прямо в левое ухо Ксюха проснулась, дернулась и с трудом удержалась, чтобы не залепить пощечину.       — Обалдел? — спросила она, потирая глаза. — Зачем орешь?       — Затем, что новый год скоро, а у нас ни сценариев, ни музыки, ни-фи-га.       Дима забрался с ногами прямо на Ксюхин стол — сел по-турецки и поглядывал сверху вниз.       — Шеф сказал, что программу надо утвердить завтра или можем не утверждать ее вообще.       Ксюха зевнула и вылезла из-за стола. В последние дни декабря она уставала так, что с трудом соображала, где находится и как ее зовут. Вот и на рабочем месте заснула.       — Музыку мы вчера подобрали, — сказала она, доставая из россыпей бумаг на столе компакт-диск, — а сценарий смотрит Светка, добавляет туда пошлости.       — То есть я зря тебя будил? — прищурился Дима и одним прыжком оказался рядом с Ксюхой. — Или нет?       Иногда он был милым, иногда — как сейчас — противным, но в целом Ксюха считала так: «почему бы и нет».       На этом принципе она строила свою жизнь все последние месяцы. Почему бы и не заняться сценариями стриптиз-шоу? Почему бы и не превратиться из сценариста в режиссера? Почему бы и не переспать с Димой, раз уж он этого так хочет? Почему бы и не принять приглашение от Женьки встретить новый год в старой компании? Почему бы и не послать Ирку к чертовой матери с ее Москвой и грандиозными планами?       — Слушай, — вспомнила она вдруг, — меня старая подруга позвала новый год праздновать в их компании. Пойдешь?       — Смотря что мне за это будет, — Дима противно улыбнулся и полез с поцелуями. Ксюха отшатнулась.       — Не хочешь — как хочешь.       Конечно, он побежал следом за ней, и принялся извиняться, и клялся, что встреча нового года в компании ее друзей — лучшее предложение в его жизни. А Ксюха шла впереди, слушала краем уха эти словоизлияния, и умирала от скуки.       В коридоре клуба — кто бы мог подумать! — встретилась с Ирой. Та, видимо, уже давно искала нужную дверь: на лице было написано разочарование и любопытство.       — Сгинь, — скомандовала Ксюха Диме и с Ирой под руку вернулась в кабинет. — Садись.       Сели. Поглядели друг на друга. Сказать было нечего, и не нужен был никому этот последний разговор, но Ира настояла, а Ксюха в очередной раз подумала: «почему бы и нет».       — Значит, нет? — эхом отозвался Ирин голос.       — Значит, нет.       Ира помолчала, но было ясно — этим не кончится. Так и вышло.       — Ты можешь хотя бы объяснить, почему? — спросила Ира напряженно. — Тебе же не нравится эта дурацкая работа. И ты не любишь этот город. Что тебя здесь держит?       — Ничего, — пожала плечами Ксюха, — но в Москву меня тоже ничего не тянет.       — Даже я?       — Даже ты.       Ира кивнула и отвернулась. «Лишь бы реветь не стала», — подумала Ксюха отстраненно.       — Пойми, — сказала она вслух, — я не знаю, чего я хочу. Пока меня устраивает то, что есть.       — Прожигать свою жизнь в выпивке и блядках? — вырвалось у Иры.       — А почему нет? — подняла брови Ксюха. Она пересела на край своего стола и смотрела на Иру сверху. — Я пыталась по-другому. Пыталась жить правильно. Не вышло. Теперь попробую жить так, как мне хочется.       — Вот этого тебе хочется? — не выдержала Ирка, вскочила на ноги, демонстративно обвела рукой обстановку кабинета. — Алкоголь, голые девки, мужики? Стоило ради этого получать образование!       — Нет, наверное, не стоило, — согласилась Ксюха, — но кто ж знал тогда?       Она видела, что Ире очень хочется поругаться. Но и это ей тоже было все равно.       — Ковальская, — Ира подошла вплотную и положила ладони на Ксюхины бедра, — поехали со мной, а? Ты же по-прежнему что-то чувствуешь ко мне, и я тоже. У нас есть шанс. Шанс построить настоящие отношения.       — Что ты называешь настоящими отношениями? — спросила Ксюха равнодушно. — Купить квартиру, завести барбоса и притворяться сестрами? У таких отношений нет будущего, и быть не может.       — Но ведь живут же как-то люди!       — Ирка, я не хочу как-то, — Ксюха с силой подалась Ире навстречу, — я не хочу скрываться и делать вид, что все это нормально. Я по-прежнему так не считаю, только и всего.       — А чего ты хочешь-то тогда? — возмущенно спросила Ира. — Выйти замуж за одного из своих мужиков? Нарожать детишек, получить кольцо на палец? Этого?       — Нет. Этого я тоже не хочу.       Ксюха отстранила Иру и отошла к стене. Подумала немного.       — Ты склоняешь меня идти своей дорогой, — сказала, не оборачиваясь, — я хочу выбрать свою. Только и всего.       — Но это же глупо!       — Пусть, — кивнула согласно, — но я хочу сама. И сделаю это. Пойму, что мне нужно, найду смысл, и так далее. Даже если на это понадобится много времени.       — Я не стану ждать тебя так долго, — обреченно сказала Ира за ее спиной.       — Знаю. Я тебя об этом и не прошу.       Она стояла, прислонившись лбом к холодной стене. Ира подошла сзади, обняла и поцеловала в затылок.       — Тогда прощай, Ковальская, — сказала она, и по голосу Ксюха поняла: все-таки плачет.       — Прощай.