PLAY

Forward. Play.       Они вернулись в Краснодар двадцать пятого июля. И этот день стал самым черным из всех за последние годы. Прощались у школы — Анастасию Павловну забирал сын. Он стоял в сторонке, курил и ожидал, когда мать будет готова идти.       — Спасибо тебе, Ксюшка, — сказала Анастасия Павловна. Она все еще привычно опиралась на Ксюшину руку, но обе знали: еще несколько минут, и это закончится. — Спасибо тебе за все.       Ксюшино сердце колотилось под самым горлом. Ей самой впору было бы сейчас схватиться за чью-нибудь руку — потому что крепости ног она уже не очень доверяла.       Сжала губы, сглотнула. Больно было — конечно, как без этого? Так больно, что внутри все органы будто взбесились — сжимались, скручивались в клубок, и сжимались снова.       — До свидания, Анастасия Павловна, — выдавила она.       — Надеюсь, что так, Ксюшка.       Она знала, что будет поцелуй. Знала, что Анастасия Павловна качнется к ней, и коснется губами щеки. Знала, что ее обожжет ее запах, тепло ее кожи. Но она не знала, что в этот раз это будет ТАК сильно.       Анастасия Павловна отстранилась и Ксюша посмотрела на нее. Испуганно, жалко — так, что в ее глазах отразился весь ужас, весь страх перед этим новым расставанием.       Подошел Кирилл и отстранив Ксюшу плечом, подхватил мать под мышки.       — Оглянись, — просила про себя Ксюша, глядя вслед их удаляющимся фигурам, — просто оглянись, и я буду знать, что для тебя это тоже что-то значило. Оглянись, и я буду знать, что тебе не все равно. Пожалуйста. Оглянись.       Они скрылись за поворотом, а она все стояла и смотрела. Глотала стекающие по щекам слезы, сжимала кулаки, но не могла заставить себя сдвинуться с места.       — Идем, — чья-то рука схватила ее за предплечье и потащила за собой. — Уйдем отсюда.       Она шла за Леной послушная — будто на поводке, тащила на плече рюкзак, и плакала так горько, будто у нее в один миг отобрали самое ценное и важное, что только может быть в жизни.       Очнулась у подъезда — когда Лена уже распахнула дверь. И остановилась.       — Нет, — сказала сквозь слезы. — Не сейчас.       Лена смотрела на нее, прикусив губу. На ее лице ясно можно было прочитать целую гамму чувств, но Ксюша никак не могла разобрать, каких.       — Именно сейчас, — сказала она, будто приняв внутри себя какое-то решение. — Давай ключи, или я отберу их силой.       Волна боли снова поднялась от груди к горлу и разлилась слезами. Ксюша скривила лицо, сжала губы, но сдержать рыданий не смогла. Она позволила Лене увести ее в подъезд, отдала ей ключ, и послушно вошла в квартиру. Там Лена силой заставила ее скинуть рюкзак на пол и, не разуваясь, потащила с собой в комнату.       — Садись, — велела, надавливая на Ксюшины плечи.       Но Ксюша вывернулась из ее рук. Она смотрела пристально, красными от слез глазами, и лицо ее исказилось вдруг в гримасу отвращения.       — Уходи. — Сказала, почти не разжимая губ. — Просто уйди и все.       Лена только головой покачала.       — Я сказала — уходи! — Ксюшин голос сорвался на крик. Волосы растрепались по плечам, по лицу, по затылку. — Уходи!       — Нет. Stop. Play.       На секунду ей показалось, что Ксюша ее ударит. Что ж — она была готова и на это, потому что знала, что уйти сейчас — это значит позволить завершиться еще одному витку боли, и завершиться не в Ксюшину пользу.       Была б она посильнее — просто скрутила бы ее сейчас, обхватила руками и ногами, и держала бы так, пока боль не пройдет. Но куда уж там… Ксюша — худая, но крепкая, моментально вышла бы победителем в этом недолгом поединке.       Поэтому Лена просто стояла и смотрела на нее — сидящую на самом краешке дивана. Смотрела, как ногти впиваются в обивку, как искажается раз за разом лицо — от боли, невыносимой боли. Как кривятся губы в попытках прекратить рыдания.       И повинуясь какому-то внезапному порыву, Лена рванулась вперед, села перед Ксюшей на корточки и положила ладони ей на колени.       — Я никуда не уйду. Слышишь, девочка моя? Ты можешь плакать, можешь кричать, можешь делать все, что угодно — я не уйду. Stop. Play.       В Ксюшиной голове встрепанными птицами метались мысли. Она старалась, честно старалась их упорядочить, ухватить за хвост, но ничего не выходило. До нее едва дошло то, что сказала Лена, и она четко и ясно поняла: «Нет».       Не сейчас. Не Лена. Иначе… Иначе это закончится очень плохо — так, как уже было, и было не один раз.       — Ксюшка…       Она увидела, как ладони Лены скользят по ее бедрам вверх. Увидела, как они забираются под футболку, как гладят бока. И вдруг — впиваются ногтями, сильно, до крови.       — Тебе нужно куда-то это деть, — Лена одним движением оказалась вдруг очень-очень близко — нависла над Ксюшей. — Хочешь? Ты можешь выразить это хотя бы так.       Лена поцеловала ее — крепко, сильно, впиваясь и кусая губы. Ксюша не отвечала — сидела как каменная, и пыталась сдержать то, что бешеным потоком рвалось изнутри наружу.       Лена задрала на ней футболку и сжала ладонями грудь. Ксюша дернула головой.       — Давай, — услышала она, — выпусти это.       Лена встала над ней на колени, и опустилась на ее бедра. Запустила ладонь в волосы и дернула — сильно, заставляя Ксюшу откинуться назад на спинку дивана. Ее лицо не было напуганным: оно было… возбужденным?       — Давай, — снова сказала она, кусая Ксюшу за плечо через футболку, и сразу же кусая за шею. — Давай же.       Клапан прорвался, и поток вырвался на свободу. Ксюша больше не думала: она одним движением скинула Лену с себя, опрокинула на диван, и нависла сверху. Дернула вверх футболку, не обращая внимания на Ленин вскрик боли. Посмотрела на обнажившуюся грудь.       — Чего ты хочешь? — спросила, продолжая скручивать в кулаке задранный край футболки.       — Ты знаешь, чего, — едва расслышала она.       — Плохой ответ.       Она схватила футболку двумя руками и разорвала ее на неаккуратные части. Впилась пальцами в плечо и перевернула Лену на живот. Легла сверху, рывком впихнув бедро между раздвинутых ног.       — Чего ты хочешь? — спросила снова.       Она сама не знала, какой ответ был ей нужен. Наверное, такой, который сразу отпустил бы ей все грехи — и те, которые она уже совершила, и те, которые собиралась добавить немедленно.       — Чего ты хочешь?       Лена промычала что-то в диванную подушку — ее голоса совершенно не было слышно. И Ксюшины пальцы сами собой вдруг скользнули от плеча по ее спине, впиваясь ногтями и оставляя кровавые дорожки.       Она услышала приглушенный крик, и отпрянула, падая с дивана на пол. Вскочила на ноги. Зажала обеими руками рот.       Ее трясло так, как никогда в жизни. Она в ужасе смотрела, как Лена поворачивается, садится на диване — обнаженная до пояса, растрепанная. А в глазах — жалость… Жалость?       — Ксюшка…       — Нет.       Она рванулась словно ошпаренная — ударилась плечом о дверь, выскочила в подъезд и побежала вниз по ступенькам.       «О, Господи».       На улице остановилась на секунду, ошарашенная ворвавшимся в легкие воздухом — оказалось, что в квартире она почти не дышала — и побежала дальше. Неслась, пока в боку не стало колоть, а ноги не начали подкашиваться от усталости. И бежала снова.       Остановилась у парапета: оказалось, что добежала до реки. Хлопнула себя по карману джинсов. Дрожащими пальцами выудила телефон. Набрала номер. Один гудок, два, три, четыре…       — Детка?       — Приходи, — прохрипела из последних сил, — пожалуйста. Приходи. Forward       И он пришел. Обнял, зажал обеими руками, крепко-крепко.       Ксюша билась в рыданиях, проходящих резкими волнами от живота к горлу. Она захлебывалась слезами, тщетно пытаясь выдавить из себя хоть слово. Женя крепко держал ее за плечи, и прижимал к себе, не давая вырваться ни на секунду.       — Дыши, — говорил он строго, — детка, слышишь? Ни о чем не думай, ничего не говори, только дыши.       Она цеплялась за его голос, как за последнее спасение, и, дрожа всем телом, содрогаясь от боли, пыталась дышать.       — Это все пройдет, — слышала она, — все это обязательно пройдет. Просто пока так. Пока больно. Но мы пройдем и через это, слышишь? Просто дыши и все.       В паузе между рыданиями она подняла голову и посмотрела во внимательные, ярко-голубые, Женины глаза.       — Что мне делать? — прохрипела отчаянно. — Джон, что же мне теперь делать?       — Не нужно ничего делать, детка, — он лишь крепче обнял ее, — успеешь еще с делами. Сейчас просто дыши, и чувствуй все, что чувствуешь, не давай этому спрятаться внутри себя, вышвыривай к чертям наружу.       — Мне хочется кричать.       — Кричи. Любой каприз, малыш. Хочешь кричать — кричи, хочешь драться — дерись. Все, что захочешь.       И тогда она начала кричать...       Боль выходила изнутри с каждым звуком, по капле. Она царапала горло, застревала в связках, но все же выходила.       Ксюша билась в Жениных руках, как раненая птица — дергала ладонями, ногами, всем телом. И кричала — снова и снова.       — Я люблю тебя, — слышала она раз за разом тихое, — я все равно люблю тебя. И такую тоже.       Это превратилось в бесконечный речитатив — я люблютебяялюблютебяялюблютебя. И от каждого нового «люблю» она кричала еще сильнее. Пока не обмякла, обессиленная, в его руках, и не разрыдалась в последний раз — горче и отчаянней, чем раньше, но теперь, когда большая часть боли вышла наружу, эти слезы как будто заживляли, а не растравляли рану.       Женя дождался, пока последние слезы не размазались по грязным щекам, и только потом спросил:       — Что произошло?       Ксюша опустила голову.       — То же, что и всегда. Она ушла, я осталась. Конец истории.       Она шмыгнула носом, и запустила ладони в свои волосы, крепко сжимая. Захотелось вдруг сделать себе очень больно.       — Я чуть было опять это не совершила, — добавила она. — Ленка была рядом, и я чуть было не…       — Не что?       — Чуть было не воспользовалась этим.       Женя за ее спиной тяжело вздохнул. Она знала: он думает, как бы выразиться помягче, как снова объяснить ей, что это нормально, что в этом нет ничего страшного. Но проблема была в том, что для нее это нормальным не было.       — Да, она сама мне это предложила, — заговорила Ксюша, не давая ему сказать ни слова. — Да, она хотела этого тоже. Но это неправильно. Выливать свою боль в другого человека таким способом — это отвратительно и гадко. И я так не хочу. Понимаешь? Не с ней. Только не с ней.       — Почему нет? — Джон достал сигареты и сзади потянуло приятным дымом. — Чем она лучше других?       — Тем, что других я просто трахала, когда мне было плохо. И им нравилось это не меньше, чем мне. Но это был просто секс. А Лена…       Ксюша запнулась на полуслове, обернулась и отобрала у Жени сигарету.       — А к Лене ты что-то чувствуешь? — усмехнулся он. — В этом проблема?       Чувствовала ли она к ней что-то? Да, наверное, и даже наверняка. Она была не просто девушкой на одну ночь — да что там на ночь! На один час. Нет, она была в первую очередь другом. И Ксюша знала: с ней этого делать нельзя.       — Я все равно не понимаю, — продолжил Женя. — Она сама предложила, она хотела этого. Почему нет? Или ты снова включила свои интеллигентские заморочки о том, что страстный, сильный секс — это плохо?       Ксюша поморщилась.       — Нет, дело не в этом. Просто этот способ… Это работает, но это подло. Я словно использую этих женщин, чтобы выразить свою ярость.       — Но им же это нравится.       — Ну и что? Стокгольмский синдром — слышал о таком? Им тоже нравится. Но менее подлым это не становится.       Женя захохотал, откидываясь назад на руках. По его лицу Ксюша поняла: он знает. Знает, почему она говорит именно так, знает, что за этими словами она прячет то важное, о чем говорить не хочет категорически. Знает — и принимает это.       — Детка, — сказал он, отсмеявшись. — Я, конечно, рискую сейчас получить от тебя по полной программе, но все же спрошу. Тебе не кажется, что ты совершила большую ошибку, оставшись здесь?       Еще бы ей не казалось. Особенно в этом состоянии — когда мир рушился на глазах, когда в нем не осталось ничего важного, кроме скрывающейся за поворотом спины. Особенно когда впереди был целый месяц, в который она не сможет ни увидеть, ни услышать, ни дотронуться. Еще как казалось!       — Я думаю, что у меня есть шанс, — сказала Ксюша, — он маленький, но раньше и его не было.       — Шанс на что?       — Шанс на то, чтобы остаться в ее жизни. Forward       Она шла домой медленно, едва переставляя ноги. Во-первых, совершенно не было сил — все они ушли на истерику, на жуткий бег неведомо куда, на слезы и боль. Во-вторых, и пожалуй, это было главным, она боялась, что Лена еще не ушла, и придется говорить с ней, смотреть в глаза, что-то объяснять.       Но все вышло совсем не так. Ксюша дошла до дома, толкнула открытую дверь, и почувствовала запах какой-то выпечки. Прикрыла дверь, посмотрела на номер квартиры. Все было верно, номер был правильным, но запахи — они были из какой-то другой жизни, не из ее, не из Ксюшиной.       Лена возилась на кухне, облачившись в Ксюшину адидасовскую футболку, и только плечом дернула приветственно.       — Мой руки и садись, почти все готово, — сказала она.       Ксюша задумчиво почесала затылок, и послушно отправилась в ванную. Оказалось, что Лена с пользой провела все это время: ванна сияла чистотой, кафель сверкал, а в тазу лежали замоченные полотенца и еще какие-то тряпки.       Вернувшись на кухню, Ксюша подошла к Лене и взяла ее за руку. Стоило ей открыть рот, как на губы легла ладонь.       — Нет, — улыбнулась Лена, — мы не станем это обсуждать.       Они смотрели друг на друга — одна ласково, другая удивленно, и молчали. Ксюша растерянно улыбалась. Она скользила взглядом по Лене — такой уютной, такой домашней, такой доброй и ласковой, и думала: «Господи, ну почему я не могу ее полюбить? Почему, господи?». Stop. Forward. Play.       — Когда ты поняла, что любишь меня? — спросила Ася. После того как Ксюша пришла на кухню, замотанная в простыню и села рядом, прошел уже час. За этот час они толком не поговорили ни о чем — Ксюша боялась спрашивать, Ася боялась отвечать. И вот — набралась смелости и спросила.       Она думала, что Ксюша скажет: «Не помню» или «Не знаю», но она ответила другое.       — Мне было двенадцать. Я шла в школу, кругом была весна, светило солнце и распускались листья на деревьях. И я вдруг подумала: а почему я с такой радостью иду на занятия? Почему вместо того чтобы ныть о раннем подъеме, я улыбаюсь и почти подпрыгиваю?       Ксюша опустила подбородок на ладони и улыбнулась — ласково, почти мечтательно.       — И я поняла, что это потому, что теперь там есть ты. Я вспомнила о тебе, и сердце застучало быстро-быстро. А когда я подумала о том, что целых сорок минут буду сидеть на твоем уроке, смотреть на тебя, и слушать — оно стало стучать еще быстрее.       — И тогда ты поняла, что любишь меня? — спросила Ася.       — Тогда я почувствовала это. На то чтобы понять, ушло гораздо больше времени, и это было уже не так радостно.       Она вздохнула и потерла пальцами лоб.       — Я боялась, что это что-то извращенное, грязное. Потом стала бояться, что…       Запнулась, помолчала, посмотрела на Асю.       — Расскажи мне, — попросила просто. — Расскажи, как это было для тебя.       Как это было для нее? Ася не знала, что ответить. Не говорить же, в самом деле, о том, как раздражала ее Ксюша, как злила, как не единожды она ходила к директору с просьбой снять ее с руководства ее классом. Не говорить же о том, сколько сигарет было выкурено после Ксюшиных выступлений и сколько нервов истрачено навсегда, без возможности восстановления.       — Ты хочешь правды? — спросила она, решившись. — Я боюсь, что она тебе не понравится.       — Знаю, — кивнула Ксюша. — Но я это переживу.       Ася вздохнула и покосилась на батарею. Жутко хотелось курить, но она понимала: делать это сейчас, при Ксюше, было бы просто подло.       Она раз за разом размыкала губы, пытаясь начать говорить, и не могла. Этот внимательный взгляд зеленых глаз, этот доносящийся, еле слышный запах волос, эти руки, опирающиеся на столешницу — все это сбивало с толку, и не давало сказать ни слова.       Да и как сказать? Она знала, что не сможет объяснить, не сможет выразить в каких-то словах все те чувства, что были прожиты за долгих двадцать лет. Сказать «любила»? Это будет неправдой. Сказать «люблю»? Но Ксюша не поверит, как не верила ей никогда.       И она начала лгать.       — Ты очень раздражала меня в школе, — сказала, с трудом выталкивая слова. — Ты одна приносила столько неприятностей, сколько все остальные ученики вместе взятые.       Она увидела, как Ксюша вспыхивает глазами ей навстречу, и поняла: да. Это именно оно. То, что она так хочет услышать.       — Когда ты стала дружить с Завадской — я была счастлива, потому что она забрала на себя большую часть твоих выходок, и мне стало полегче.       Она ненавидела себя, говоря это. Ненавидела так, что, казалось, одно движение рук — и она с удовольствием вцепится сама себе в горло и сожмет руки. Но что-то внутри нее говорило: «ты все делаешь правильно». И она продолжала говорить. О том, какими ненужными и глупыми были Ксюшины чувства, о том, какой нелепицей они казались. О том, сколько крови она у нее выпила, и сколько нервов сожгла.       От каждого произнесенного слова Ксюша опускала голову все ниже и ниже. Она зажмурилась, слушая, и выглядела так, словно ее раз за разом ударяют чем-то тяжелым по голове, и все сильнее прижимают к земле.       Когда Ася закончила, она долго не открывала глаза.       — Что изменилось потом? — спросила Ксюша вдруг. — Потом, когда мы стали работать вместе?       И Ася продолжила лгать.       — Не изменилось ничего, — сказала она, — просто ты стала старше, и детские фокусы остались в прошлом. Если ты спрашиваешь о времени, проведенном в лагере, то я просто дружила с тобой, только и всего.       Ксюша кивнула, по-прежнему не открывая глаз. Сглотнула судорожно — наверное, пыталась успокоиться.       — Поэтому потом, когда ты сказала, что любишь меня, это было странно и неожиданно. И я тогда сказала тебе правду. Я не готова была ответить на твою любовь. Кроме того, были еще ваши отношения с Леной, которые только добавляли аргументов к невозможности даже дружбы между нами.       Она ожидала, что Ксюша хоть как-то отреагирует на имя Лены, но она только плечами пожала. Словно сказала: «Это другое. И это не имеет значения».       Возможно, для нее это значения и не имело, а для Аси тогда — имело. И еще как. Back. Play.       — Насть, ну что ты мучаешься? Хочешь спросить — так задай свой вопрос, получи ответ, и успокойся.       Лена смеялась, глядя на нее из-под светловолосой челки, и раз за разом делала маленькие глотки из большой чашки с чаем.       — Что здесь такого страшного-то, я не понимаю?       И Ася решилась. Собрала всю волю в кулак, глубоко вздохнула и спросила:       — Что у тебя происходит с Ксюшей?       Спросила — и спрятала лицо за чашкой.       — Мы друзья, — спокойно ответила Лена, — я бы хотела большего, но, боюсь, она вряд ли способна мне это дать.       — Почему?       — Потому что для нее не существует полутонов, — Лена мечтательно посмотрела в потолок и улыбнулась. — Какие-то основные цвета — да, их она видит очень четко, но спроси у нее, что такое «светло-фиолетовый» — и она не сможет ответить. А без полутонов отношения у нас точно не получатся.       Ася молча слушала, не задавая больше вопросов. И пыталась понять.       — Она замечательная, — продолжила Лена, — эдакий маленький рыцарь, пытающийся поступать правильно, и совершенно не признающий за собой права на шалости. Даже когда срывается, и делает что-то для себя, что-то, выходящее за рамки ее представлений о честности, потом гнобит себя и грызет до самых косточек.       Она задумалась на секунду и сделала еще глоток.       — Кроме того, она даже на секунду не может поверить, что ее можно любить. Это, наверное, основная проблема.       Ася слушала и смотрела на кухонный шкафчик. Она никак не могла заставить себя отвести от него взгляд, потому что чувствовала: если отведет — назад пути уже не будет.       — А ты ее?..       Лена засмеялась — Ася слышала точно, хотя смех был очень тихим, и немного ласковым, и совсем чуть-чуть грустным.       — Конечно, я ее люблю. Она чудесная девочка, и мне очень жаль, что она никогда мне не поверит.       — Лен, но вы же никогда не смогли бы, — Ася все-таки повернула голову и гневно посмотрела в Ленины глаза. — Ну, ты понимаешь…       — Ох, Настя-Настя. — Лена встала, налила себе еще чаю, и прислонилась спиной к холодильнику. Дальше она говорила уже стоя, глядя на Асю сверху вниз. — Знаешь, я раньше все думала: почему ты не смогла в детстве объяснить ей самых простых вещей? А сейчас вижу: это потому, что ты сама их не понимаешь.       — Каких вещей?       — Очень простых, — повторила Лена, — что любовь — это не обязательно отношения. Что испытывать сильные чувства к другому человеку — это прекрасно, и не заслуживает наказания. Что чувства — не всегда призыв к действию, иногда это просто чувства, и они просто есть.       Ася покачала головой. Лена ошибалась, предположив, что она всего этого не понимает. Она понимала, конечно. Но здесь же совсем другое! Ксюша ведь… Ее чувства были не просто чувствами.       — За ее чувствами были и желания, — сказала она вслух.       — Было бы грустно, если бы их не было, — улыбнулась Лена. — И у меня они есть. Два десятка милых озорных желаний. Только знаешь, в чем разница между мною и Ксюшей?       Ася только брови подняла.       — В том, что я каждое из своих желаний нежно люблю, и при случае рада воплотить их в жизнь. А она своих боится как огня, и душит их внутри удавкой. А от этого они становятся только сильнее и сильнее. И наступают моменты, когда она больше не может с ними справляться.       Лена замолчала, потихоньку отпивая из кружки, а Ася сложила руки в замок и уперлась в них взглядом. Ей было очень трудно осознать, о чем говорила Лена. Не потому, что это было ей незнакомо и непонятно — вовсе нет! А потому, что это касалось Ксюши.       Господи, будь на ее месте хотя бы парень — она бы поняла! Все бы поняла, и еще тогда, много лет назад, сумела бы действовать иначе. Но Ксюша была девушкой. И это меняло все.       — Для тебя нормально — испытывать чувства к девушке? — спросила Ася, когда молчание стало совсем невыносимым.       — А почему нет? — пожала плечами Лена. — Я же не только тело в людях люблю, а скорее весь внутренний набор к телу прилагающийся. В Ксюше — огромный, бесконечный мир, который она прячет ото всех на свете. Это притягивает.       Асе показалось вдруг, что она сходит с ума. На любой вопрос у Лены был ответ, но эти ответы ни на что толком не отвечали! Она будто слушала, и тут же уводила разговор в сторону. Да так, что и возразить как будто нечего.       — Я имею в виду, нормально ли для тебя испытывать физическое притяжение к человеку своего пола, — со злостью выпалила Ася. — Речь не о внутреннем мире.       — И снова у нас проблема, — радостно кивнула Лена, и Асе вдруг очень захотелось чем-нибудь в нее кинуть. — Ты это разделяешь, Ксюша это разделяет, я это не разделяю. Одно без другого существовать не может, понимаешь? И раз так — какая разница, парень это или…       Она оборвала свою речь на полуслове, пристально посмотрела на Асю, и та вдруг испугалась. Ленины губы остались приоткрытыми, а лоб сморщился — как будто она что-то мучительно обдумывала.       — Так вот откуда это у нее… — протянула она. — Твоя, значит, школа.       Ася вскочила, в ярости, и громыхнула чашкой об столешницу.       — Прекрати меня обвинять! — потребовала она. — Тебя послушать, так во всех бедах Ковальской виновата только я. Если хочешь знать, мы с ней на эти темы даже не говорили никогда!       Лена смотрела на нее с любопытством, не делая попыток пошевелиться.       — Я тебя не обвиняю, — спокойно сказала она, — просто делаю выводы. Могу делать их про себя, если тебе так неприятно это слышать.       — Да уж будь любезна, пожалуйста. Forward. Play.       — Я долгое время не понимала, что такое происходит между тобой и Леной, — сказала Ася. — Все эти ваши совместные приходы и уходы в школу, и прочее… Это было странно, и вызывало…       — Отвращение, — подсказала Ксюша. Странно, но ее сердце даже не екнуло. Она просто сказала это слово, и все.       — Может, и отвращение, — согласилась Ася. — Пойми меня, пожалуйста, мне правда было очень сложно. Я не понимала… Не могла понять.       Конечно, она не понимала. Если Ксюша сама не очень-то могла себе объяснить, что это за отношения, куда уж Асе?       — Но ты знала, так?       — Знала что? — Ася удивленно посмотрела на нее, и по ее вдруг изменившемся взгляду стало ясно: она понимает, про что вопрос. Понимает, и не хочет отвечать.       — Пожалуйста. Я хочу знать. Stop. Play.       Ксюша ждала ответа, а Ася не знала, что сказать. Правду? Но эта правда окончательно убедит Ксюшу, что в мире нет ничего хорошего, что все люди — сволочи, и она, Ася, сволочь в первую очередь.       — Нет, — ответила она, глядя Ксюше в глаза, — я не знала.       И тут же поняла, что она снова, в очередной раз, и на этот раз вполне оправданно, Ксюша ей не поверила. Back. Back. Play.       Звонок раздался поздно ночью — заспанная и потирающая глаза Ксюша едва разобрала цифры «03-13» на электронном будильнике. Выругалась про себя и взяла трубку.       — Ксюха, это ты?       Нет, блин, это царица Савская.       — Миш, что тебе надо? Я сплю.       Он сопел довольно долго — Ксюша чуть было не заснула снова. И вздрогнула поэтому от его слов:       — Я звоню, чтобы предупредить тебя, что твоя Ирка встречается с Николой.       Первой мыслью было «Какая Ирка»? А потом Ксюша рывком села на кровати.       — То есть как? — переспросила она. — В каком смысле встречается?       — В самом прямом! — заорал в трубку Миша. — С поцелуями, сексом и прочими прелестями отношений. Ксюх, я только что узнал, правда. Я бы сказал тебе раньше, но я сам не…       — Подожди, — Ксюша обалдело помотала головой, — а откуда ты знаешь-то это? Это бред какой-то, Ирка — лесбиянка, она не может встречаться с Николой.       И в ту же секунду поняла: может. Еще как может. И Мишка не врет. И это правда произошло.       Как во сне она слушала, как Мишка рассказывает, что пил с их общим знакомым, и этот знакомый делился сплетнями с работы, а работал он вместе с Николой в Ксюхиной (Ксюхиной, черт возьми!) фирме, в фирме, все сотрудники которой уже не один месяц обсуждают роман, происходящий прямо за спиной неизвестно куда уехавшей Ковальской, и…       — Стоп, — скомандовала она, окончательно проснувшись. — Я все поняла, Миш. Спасибо, что предупредил.       Она не стала слушать дальше: просто вернула трубку на рычаг и снова легла, откинувшись на спину и уставившись в потолок.       Значит, Ирка нашла выход… Что же, этого вполне следовало ожидать. Прошел почти год с момента, как Ксюша осталась в Краснодаре, а Ира уехала в Москву. За этот год они виделись только однажды, и встреча эта не доставила удовольствия никому из них. Ирка тогда сказала на прощание много больных и тяжелых слов, но Ксюше почему-то казалось, что это несерьезно, что это просто слова — ведь они немало говорили их друг другу. Оказалось — нет. В этот раз она говорила серьезно. Back. Play.       — Я больше не могу так! — выдохнула Ксюша. В её висках взрывами колотились мерзкие молоточки, грозящие пробить голову насквозь. — Я не понимаю её, не понимаю тебя, не понимаю себя. Устала. Не могу так больше.       — Чего ты хочешь? — Ира задала свой вопрос с оттенком презрения в голосе. Если кто и устал в этой ситуации, так это она. Устала наблюдать перед собой перманентный мазохизм, устала видеть потухшие глаза любимой женщины, устала от ревности, от разочарования, да мало ли от чего еще!       — Не знаю. Покоя хочу. Спокойствия.       — А кто тебе мешает? Бросай всё это к чертовой матери, Ковальская. Поехали в Москву — там ты скорее придешь в себя и выбросишь из мыслей эту дамочку.       — Так ведь дело же не в дамочке! — вспыхнула Ксюша. — Не только в ней. Дело в первую очередь во мне. Я уже даже не знаю, что такое есть любовь. Может быть, я её вообще не люблю. Может быть, все мои чувства — это просто желание вернуться в детство. Но сейчас она рядом со мной — на расстоянии всего лишь шага, и я не могу её бросить!       — Да ты ей не нужна! — не сдержавшись, закричала Ира. — Открой, наконец, глаза! Это ТЫ её любишь, ТЕБЕ она нужна, но не наоборот!       — Я знаю.       Ксения вскочила с кровати и подошла к окну. Ей не хотелось находиться рядом с Ирой, даже трех метров было недостаточно для сохранения дистанции. Задернув шторы, она прикрыла лицо ладонями и потерла глаза.       — За прошедшие годы я не раз успела понять, что не нужна ей. Но если я сейчас уеду, то этот кошмар не закончится никогда. Она словно болезнь, понимаешь? Этим нужно переболеть и забыть об этом навсегда. Ведь я даже не знаю её, Ир. Я придумала себе эту любовь и полюбила её. Если я смогу узнать её, то наверняка разочаруюсь — ты же знаешь, что мечта и реальность редко бывают одинаковыми. И тогда, только тогда, я смогу стать свободной.       Ира выслушала всё это молча. На её лице не отразилось ни единой эмоции, кроме скуки и отчуждения. Когда Ксюша замолчала, она взяла валяющуюся на стуле куртку, накинула её на плечи и пригладила волосы.       — В таком случае я уезжаю сама, — сказала, глядя в Ксюшин затылок, — Ты трепала мне нервы три года, Ковальская, и собираешься трепать дальше. Но я уже не двадцатилетняя девочка и не собираюсь всю жизнь ждать, когда же ты вылечишься. Я готова бороться за твою любовь, готова бороться с соперниками, даже с временем я готова бороться. Но драться с призраками… Уволь. Это не мой сценарий.       Ксюша почувствовала, как железный кулак впивается в живот и сжимает внутренности. Ей показалось, что Ира сейчас молча уйдет, и сердце её встрепенулось от страха и предвкушения звука хлопающей двери.       И дверь хлопнула, унося с собой свет, радость и надежду на будущее. Forvard. Play.       Она долго сидела в кровати и смотрела на экран мобильного телефона. Раз за разом пальцы набирали смски, и тут же стирали их.       — Ирка, как же так?       — Почему ты не сказала? Почему я узнаю от Мишки?       — А как же твои слова о том, что ты — стопроцентная лесбиянка?       — Рада за вас с Колей.       — Прости меня за все, пожалуйста.       Когда за окном посветлело, Ксюша убрала телефон. Уже на второй смс она точно поняла, что ничего не отправит. Незачем. Ирка ушла, и этого больше не исправить. Наверное, Никола смог предложить ей больше, чем она, Ксюша. Нет, не наверное — точно больше. Но отчего тогда в груди кололо и свербило назойливое ощущение неправильности? Может быть, оттого, что Ксюша вдруг ясно поняла: Ирка ушла. И теперь ей будет не к кому возвращаться.       Она вылезла из кровати, натянула футболку и шорты, и отправилась на кухню заваривать кофе. Две недели до первого сентября. До линейки, на которой она наконец снова увидит Анастасию Павловну. Встанет поблизости, и сможет сколько угодно смотреть на нее.       Улыбнувшись, Ксюша налила в кружку с кофейным порошком кипяток, и присела на подоконник. Она вдруг вспомнила еще одно первое сентября — кажется, седьмое в ее школьной жизни. Back. Play.       — Куда ты собралась так рано? — мама вышла из спальни в ночнушке, потирая глаза и недовольно глядя на Ксюшу. — До линейки еще больше часа.       — Хотим с Николой и Мишкой встретиться пораньше, — объяснила Ксюша, разглаживая перед зеркалом оборки на белом фартуке.       — Зачем это? Опять будете черт знает что устраивать?       Ксюша спрятала улыбку.       — Нет, мам. Просто сбегаем к бабе Нюре за цветами.       Этот ответ маму удовлетворил. Она подошла, погладила заплетенные в маленькую косичку Ксюшины волосы и сказала:       — Помни, что ты уже взрослая, ладно? Будь умницей.       «Конечно, буду».       Ксюша выскочила из квартиры, захлопнула дверь и, съезжая по перилам, преодолела несколько пролетов лестницы. Во дворе в столь ранний час никого не было — только две одинокие фигурки сидели на лавочке.       — Привет, пацаны.       Мишка и Никола тоже приоделись в честь начала учебного года: их форма была тщательно отглажена, а волосы на головах причесаны и даже, кажется, прилизаны.       — Конец свободе, да? — мрачно сказал Мишка. — Еще на год в эту кабалу.       — Да ладно тебе, — улыбнулась Ксюша, — школа — не так уж плохо.       Для нее это правда было так. Всего несколько часов. Всего несколько маленьких часов, и она сможет опять увидеть Анастасию Павловну. И поздороваться с ней. И…       Втроем они припустили по пустой улице в сторону частного сектора. Ксюша на ходу раздавала указания.       — Я думаю, она еще спит, но всяко может быть, поэтому Никола стоит на стреме, а мы с Мишкой лезем.       — Почему я опять на стреме? — на бегу возмутился Никола.       — По кочану, — хмыкнула Ксюша. — Миш, берем только пионы, остальное не трогаем.       — Почему только пионы? — удивился Мишка.       — Потому что они кусты, и их много. А если взять что-то другое — это уже будет воровство.       Ответ ребят полностью удовлетворил,и добежав до места, они приступили к реализации плана. Никола встал у калитки, заглядывая во двор, а Ксюша и Миша перелезли через забор.       Первые пять минут все шло хорошо. Они наломали по огромному букету цветов, и уже собирались двинуться к выходу, как свет в домике загорелся, и дверь потихоньку открылась.       — Шухер! — заорал Никола и крик его разнесся по всей тишине сонной улицы.       Ксюша и Миша, не помня себя, рванули к забору. С букетами в руках лезть было сложно, и на землю они попадали словно мешки с картошкой. Тут же вскочили на ноги и припустили бежать. Вслед им неслись возмущенные вопли.       — Ты идиот, — задыхаясь, говорила Ксюша на бегу смущенному Николе, — кто просил так орать? Она бы нас от двери и не увидела даже.       — Не сообразил, — оправдывался Никола, увеличивая темп, — как-то все быстро произошло.       Потные и запыханные, они добежали до школы и остановились, пытаясь отдышаться.       — Ладно, — сказала Ксюша, восстановив дыхание. — По крайней мере, цель достигнута.       — Ага, — кивнул Мишка, — только ты на себя посмотри.       Она положила букет на пол и посмотрела вниз.       — Ой-ей-ей.       Оказалось, что белый фартук стал совсем не белым, а вовсе даже грязным. Подол платья — даром, что коричневый — тоже оказался заляпан чем-то зеленым, а на левом рукаве окончательно оторвалась и потерялась где-то манжета.       — Вот блин, — пробормотала Ксюша, пытаясь рукавом оттереть грязь с фартука. — Вот тебе и парадный вид…       Все время до линейки они пытались привести одежду в порядок, но это не помогло. Тогда Ксюша просто прикрыла фартук букетом, и, забыв про друзей, двинулась в группу второклашек: они стояли ближе всех к учителям.       Анастасию Павловну она увидела сразу же, и больше не видела уже никого. Она стояла рядом с директором — красивая, темноволосая, одетая в легкий летний костюм. Ксюша почувствовала, как глупо улыбается, но ничего не могла с собой поделать. Ее с головы до ног накрыло ощущение счастья.       Линейка шла, какие-то люди толкали речи, звучала музыка, а Ксюша просто продолжала смотреть.       Вот она наклоняет немного голову, прислушиваясь. Вот налетевший ветер треплет ее рассыпанные по плечам волосы. Вот она улыбается чему-то про себя, и пальцами заправляет прядь волос за ухо.       Когда линейка закончилась, Ксюша была готова. Она первая рванулась через строй второклашек, и, не помня себя от восторга, оказалась прямо перед Анастасией Павловной.       — Здравствуйте, Анастасия Павловна, — выпалила, задыхаясь. — Это вам.       Ответная улыбка едва не заставила Ксюшу взлететь. Она передала свой букет — огромный, переливающийся всеми оттенками красного — и закусила нижнюю губу.       — Спасибо, Ксюшка, — Анастасия Павловна забрала цветы, сделала шаг, и вдруг поцеловала ее в щеку.       Краска залила Ксюшино лицо от лба до подбородка. Она вдруг поняла, что больше не может дышать, не может ходить, вообще ничего не может.       Сердце налилось приятной тяжестью, и колени вдруг собрались подогнуться. Она заставила себя сделать разворот на сто восемьдесят градусов, и прямо через толпу рванулась вперед.       Добежала до угла школы, прислонилась к горячим кирпичам, и закрыла глаза.       Раз за разом она проигрывала в памяти эту секунду, и снова и снова ощущала совсем близко ее запах, ее кожу, легкое прикосновение ее губ к щеке.       В этот момент Ксюша Ковальская была абсолютно и полностью счастлива.