PLAY

Forward. Play.       Кофе в кружке давно закончился, но Ксюша по-прежнему сидела на подоконнике с чашкой в руках и мечтательно смотрела на виднеющееся вдалеке здание школы. Две недели. Всего две недели.       Ее вдруг охватил давно забытый восторг и радость. Захотелось сделать что-то, ранее не деланное, безумное. Поехать к ней и просто позвонить в дверь? О нет, не настолько безумное. Привезти и оставить под дверью букет цветов? Или воздушные шарики? Или что-нибудь еще?       От приятных мыслей ее отвлек звонок в дверь. Поставив кружку на стол, Ксюша вышла в прихожую и открыла.       — Привет, Ленка.       Посторонилась, пропуская Лену в квартиру и улыбаясь ей.       — Ну? — cпросила та, проходя на кухню, и принимая демонстративную позу. — Как тебе?       — Как мне что? — удивилась Ксюша.       — Прическа, бестолочь! — Лена щелчком стукнула ее по лбу и снова приняла ту же позу. — Разве ты не видишь, что я подстриглась?       А ведь и правда — ее светлые волосы выглядели сегодня иначе. Они как будто стали короче, и немного неровные, и спадали на лоб и щеки прядями разного размера.       — Очень красиво, — кивнула Ксюша, улыбаясь. — Тебе очень идет.       — Да ну тебя! — Лена махнула рукой, сделала шаг вперед, и обняла Ксюшу за шею. Заглянула в глаза, обожгла дыханием. — Привет, радость моя.       Ее губы коснулись Ксюшиных легким, ласкающим движением. И снова коснулись. И еще раз.       Ксюша закрыла глаза и руки ее сомкнулись на Лениной талии. Так сладко было погружаться в этот поцелуй — чудесный, нежный, как будто дышащий подходящим к концу летом и свежестью.       Она сама не поняла, как это произошло, но через секунду ее язык толчком раздвинул Ленины губы и вошел внутрь. Дыхание участилось, сердце забилось часто-часто, и руки сжались на боках сильнее. Она почувствовала, как Лена настойчиво прижимается к ней, как проникает языком в ее рот, как ее ладонь спускается с шеи на плечо, а с плеча на грудь.       Господи, остановите ее кто-нибудь!       Ксюшино тело покрылось дрожью, а руки больше не подчинялись командам. Они сами по себе гладили голую спину, обтянутые тканью бедра и ягодицы.       Ленина рука проникла под футболку, и пальцы ласково обхватили и сжали грудь, оглаживая возбужденный сосок. Она не давала Ксюше разорвать поцелуй — вжималась губами, ласкала языком, будто впитывала в себя Ксюшин запах и вкус.       Когда вторая рука проникла под футболку и потянула ее вверх, Ксюша отпрянула.       — Что ты творишь? — задыхаясь, спросила она и сделала шаг назад.       Лена молча смотрела на нее, закусив губу. Она тяжело дышала, грудь ее под легкой тканью сарафана поднималась и опускалась снова. И это было так красиво, так возбуждающе-красиво, что Ксюша на всякий случай отступила еще.       — Я хочу заняться с тобой любовью, — сказала Лена, и Ксюшу затопило потоком этих слов. Она стояла, широко раскрыв глаза и не двигалась с места, пока Лена подходила ближе и ближе. Она шептала что-то, и этот шепот отключал сознание, растекался по телу и превращал его во что-то безвольное, мягкое.       — Хочу попробовать языком твою кожу. Хочу ласкать тебя, пока ты не попросишь пощады. Хочу войти в тебя и чувствовать пальцами, как ты бьешься в оргазме.       Ксюшины глаза раскрылись так широко, что казалось — еще чуть-чуть, и они просто разорвутся на части. Господи, о чем она говорит? ЧТО она говорит?       — У меня не бывает оргазмов, — пробормотала Ксюша, пытаясь сделать еще шаг назад, и упираясь спиной в стену. — Почти никогда.       — Значит, будут, — улыбнулась Лена, прежде чем облизать губы и с силой прижать Ксюшу к стене.       Разум выключился. Ксюша сама не поняла, как, но это произошло, и остались только влажные поцелуи, ладони, впивающиеся в тело в самых неожиданных местах, и колотящееся в бешенстве сердце.       Лена не давала ей остановиться ни на секунду. Она целовала ее губы, руками задирая футболку и стягивая шорты вниз, к лодыжкам. Она накрывала губами соски и зализывала языком.       Через мгновение Ксюша ощутила голой спиной прохладную свежесть пола, а еще через одно Лена через голову стянула с себя сарафан и села на нее сверху.       — Тебе нравится? — хрипло спросила она, накрывая ладонями свою грудь и поглаживая — так медленно, что от этой скорости окончательно сбилось дыхание.       Ксюшины губы разомкнулись. Она ощущала бедрами тяжесть Лениного тела и оказалась совсем не готова к тому, что это тело начало двигаться.       — А так? — Лена вдруг задвигала бедрами — также медленно, по кругу, не убирая ладоней с груди и откидывая голову назад.       Что-то рвануло в Ксюшиной голове и стало невозможно больше сдерживаться. Она поднялась, прижала к себе Лену и впилась губами в ее шею.       Целовала, гладила языком и как в тумане слушала возникающие где-то в глубине груди стоны. Откинула Лену назад, поддерживая руками спину и принялась ласкать грудь.       — Какая ты… — шептала Лена, выгибаясь ей навстречу. — Какая ты нежная, какая сладкая…       Еще секунда — и она уперлась ладонями в Ксюшины плечи и снова повалила ее на спину. Ее губы были везде — целовали, впивались, прикусывали горячую кожу. Ксюшины ноги против воли обхватили Лену за талию, и это вызвало еще один горячий стон.       — Хочешь меня, правда, девочка моя? — спросила Лена, на секунду заглянув в Ксюшины глаза. — Конечно, хочешь…       Она упала сверху, опираясь одной рукой об пол и лаская языком Ксюшино ухо. Вторая рука скользнула между их влажными телами и нашла место, где было особенно влажно и горячо.       — Расслабься, — прошептала она, — пожалуйста. Просто расслабься и отдайся тому, что чувствуешь. Отдайся мне.       Ее пальцы вошли внутрь, и Ксюша закричала, закидывая голову назад. Ногами она еще крепче обхватила Ленины бедра, побуждая ту двигаться быстрее и сильнее. Ее глаза ничего не видели, уши слышали только восхищенные стоны, и все тело двигалось в один такт со своими желаниями и чувствами.       — Господи, как мне нравится, — шептала Лена в ее ухо, обдавая его горячим дыханием. — Как ты насаживаешься на мои пальцы, как стекаешь в мои ладони — открытая, горячая, сладкая.       Эти слова окончательно сводили с ума и не давали дышать. Из Ксюшиного горла вырывались только хрипы, сменяющиеся криками. Она не могла думать. Не могла дышать. Она больше вообще ничего не могла.       — Давай, моя девочка, — услышала она, и движения стали быстрее и резче. — Давай, моя золотая. Отпусти себя. Просто сделай это.       Сжимающая внутренности волна прошла от низа живота к голове, и Ксюша закричала, впиваясь ногтями в Ленины плечи. Это было так сильно, так яростно-сильно, как никогда еще не было. Ее тело содрогнулось раз, другой, и содрогнулось снова. И не осталось ничего. Только пустота — блаженная пустота и отсутствие звуков.       Когда Ксюша пришла в себя, оказалось, что они по-прежнему лежат на полу: Лена прижимается к ней сверху и улыбается, глядя в глаза.       — Я…       Кончик пальца лег на ее губы и прижался крепко.       — Нет, — шепнула Лена, улыбаясь. — Мы снова не станем это обсуждать.       Не отрывая от нее взгляда, Ксюша разомкнула губы и пустила палец в себя. На ее лице появилось выражение восторга, когда она наконец смогла сделать то, чего так давно хотела: обхватить этот палец губами, загладить языком, будто вбирая его в себя глубже и глубже.       Лена прикрыла глаза. Ксюша чувствовала, как дрожит ее тело, как сжимаются бедра. Она выпустила палец изо рта и руками подняла Лену выше.       Теперь Лена стояла над ней на коленях, и каким же наслаждением было видеть недоумение на ее лице!       Радостно улыбнувшись, Ксюша скользнула ниже и обхватив ладонями Ленины бедра, опустила ее на себя. Ее язык сразу нашел то, что нужно, и задвигался, быстро и с силой вдавливаясь в горячую плоть. Она почувствовала, как Ленины пальцы впиваются в ее волосы, услышала ее крик и задвигала языком быстрее.       Лена двигала бедрами, прижималась и снова немного приподнималась над Ксюшей, но это было неважно, потому что Ксюша знала: еще немного, еще совсем чуть-чуть, и она закричит, прижимая к себе Ксюшину голову, и бедра сожмутся сильнее, и она закричит снова.       Они упали на пол рядом — обессиленные, потные, с раскаленной кожей и сбившимся дыханием.       — Ты сумасшедшая, — пробормотала Ксюша, глядя в потолок и бессмысленно улыбаясь. — Ты просто сумасшедшая.       — Кто бы говорил, — Лена перевернулась на живот и положила голову на Ксюшино плечо. — Как ты могла так долго меня мучить?       — Мучить? — Ксюша наклонила голову, и, увидев бесстыжий Ленин взгляд, снова закрыла глаза. — Почему мучить?       — Потому что я хочу тебя уже много месяцев, — услышала она горячий шепот, — ты бы знала, каких трудов мне стоило сдерживаться и не наброситься на тебя прямо в кабинете.       А вот это было уже опасно. Разум вернулся обратно — словно кто-то реле повернул, и Ксюша рывком вскочила на ноги и принялась собирать одежду.       — Ксюшка, — Лена тоже поднялась, и теперь стояла на расстоянии вытянутой руки — обнаженная и очень грустная. — Успокойся, пожалуйста. Я по-прежнему не претендую на твое сердце. Правда. И тебе совершенно не из-за чего волноваться.       Это было сказано так просто и так открыто, что Ксюша вдруг поверила. Она поняла: да. Правда не претендует. И не захочет большего. И не попросит.       И стало легко.       Внешне ничего не изменилось: они по-прежнему виделись в школе, по-прежнему иногда проводили вместе вечера, по-прежнему писали друг другу смс во время уроков и на ночь.       Вот только прикосновений стало гораздо больше — да что там, стало почти невозможно не касаться друг друга. Они запирались в Ксюшином кабинете и целовались там до умопомрачения, лаская друг друга поверх одежды и сходя с ума от желания. Они смыкали ладони на педсоветах, и сплетали пальцы в обычных, но ставших вдруг такими эротичными движениях. Они доходили до Ксюшиной квартиры, вваливались внутрь, и скидывали с себя одежду, порой даже не доходя до дивана, занимаясь любовью прямо на полу — как в тот первый раз.       Иногда Ксюше даже хотелось, чтобы Лена не уходила. Но она неизменно собирала одежду, целовала ее последним — самым сладким поцелуем — и прощалась до следующего дня. Как будто чувствовала и понимала: это следующий шаг. И время для него еще не пришло.       Странно, но в эти осенние месяцы Ксюшино сознание не билось привычно на две части, эти части вдруг начали вполне мирно уживаться друг с другом. Она по-прежнему замирала от счастья, видя Анастасию Павловну, но это не мешало ей целоваться с Леной. Она по-прежнему ловила каждый ее вздох и взгляд, но это не мешало ей кричать под Лениными руками и губами. Это просто было другое. Это просто было разное.       Наступила зима и Ксюша полностью погрузилась в подготовку новогоднего праздника в школе. Она почти перестала видеться с Леной — все дни и вечера теперь проходили в компании активистов из числа детей, с которыми они придумывали и репетировали номера выступлений, искали костюмы и готовили музыку.       В один из таких вечеров, когда солнце давно село и за окном было темно, Ксюша одна сидела в кабинете и дописывала последние правки к сценарию. В дверь постучали, в кабинет вошла Анастасия Павловна.       Ксюша рванулась вверх, вставая на ноги, но Анастасия Павловна только улыбнулась.       — Привет, Ксюшка. Я просто так зашла.       Она присела на стул напротив Ксюши, облокотилась локтями о столешницу и снова улыбнулась.       — Мы так давно с тобой не разговаривали. Я соскучилась.       Господи, она — ЧТО? Ксюша судорожно сглотнула, и закусила губу. Наверное, послышалось. Не может быть, чтобы не послышалось.       — Ты будешь петь на празднике? — спросила Анастасия Павловна.       — Не знаю, — выдавила из себя Ксюша. — Наверное, нет.       — Почему? Ты очень хорошо поешь. И песни у тебя очень глубокие и сильные.       «Соберись, тряпка! Просто соберись и отвечай ей! Иначе она просто развернется и уйдет, и все это закончится, едва успев начаться».       — Анастасия Павловна, — кажется, получилось. И голос не дрожит, и улыбка вполне искренняя. — Я свои песни почти не пою, потому что у меня их всего две штуки. Чаще пою чужое.       — А мне споешь?       Ксюша даже рот раскрыла от удивления. Спеть ей? Зачем?       — В смысле? Сейчас?       Анастасия Павловна кивнула. Ксюша молча смотрела на нее и силилась понять. Зачем она пришла? Зачем сидит здесь, напротив, и смотрит так пристально? Почему у нее такие грустные и печальные глаза?       Она протянула руку и взяла гитару. Прошлась пальцами по струнам, проверяя настройку. Подкрутила. И снова прошлась. Анастасия Павловна молчала, но взгляд ее неотрывно следил за Ксюшиными пальцами, и от этого взгляда все внутри леденело, превращалось в камень.       Это ощущение… Как предчувствие, Предчувствие чего-то, с чем Ксюша едва ли сможет справиться, с чем едва ли сможет совладать.       — Что вам спеть? — спросила она, левой рукой держась за гриф, а правой обнимая корпус гитары.       — Спой то, что ты любишь, — попросила Анастасия Павловна.       Ксюша вздохнула.       — Погасите, пожалуйста, свет. — она увидела удивление на лице Анастасии Павловны и объяснила. — Эту песню поют только в темноте. Так нужно.       Она смотрела, не отрываясь, как Анастасия Павловна встает, идет к выключателю, и в сумерках возвращается обратно. Теперь ее едва было видно на фоне окна — только очертания, только запах, только доносящийся до ушей еле слышный звук дыхания.       Ксюша вздохнула еще раз, и пальцы ее заскользили по струнам, по памяти играя мелодию. Лорен Кристи — исполнитель ее юности. Под ее песни десятки Ксюшиных одноклассников покачивались в медленных танцах посреди актового зала. Это было время больших надежд и больших разочарований.       You and I moving in the dark       Bodies close but souls apart       Shadowed smiles and secrets unrevealed       I need to know the way you feel       Она пела, не видя в темноте глаз Анастасии Павловны, но точно зная, что смотрит прямо в них.       I'll give you everything I am       And everything I want to be       I'll put it in your hands       If you could open up to me oh       Can't we ever get beyond this wall       'Cause all I want is just once       To see you in the light       But you hide behind       The color of the night       Да, так и было. Все те годы было именно так. Вся ее душа плакала и просила: «Увидеть тебя. Только один раз увидеть тебя». А теперь? Теперь она сама попросила выключить свет.       I can't go on running from the past       Lave has torn away this mask       And now like clouds like rain I'm drowning and       I blame it all on you       I'm lost — God save me...       'Cause all I want is just once       To see you in the light       But you hide behind       The color of the night       Она пела, и звуки разлетались по кабинету, отталкивались от стен и растекались по плечам. Зачем она попросила выключить свет? Почему? Не потому ли, что сегодня увидела во взгляде Анастасии Павловны что-то новое? Не потому ли, что какой-то частью своего уставшего сердца она четко поняла: что-то изменилось. И испугалась этого до безумия?       God save me       everything I am and       Everything I want to be       Can’t we ever get beyond this wall       Cause all I want is just once forever and again       I’m waiting for you       I’m standing in the light       But you hide behind the color of the night.       Please, come out from the color of the night       Пальцы сыграли последние такты мелодии, и ладонь опустилась на струны. Ксюша сидела, закрыв глаза. Ее сердце билось часто-часто, и его биение отдавалось по всему телу: в висках, в губах, в коленях.       — О чем эта песня? — тихо спросила Анастасия Павловна. — Расскажи мне.       — Мы двигаемся в темноте, — сказала Ксюша хрипло, — мы слишком далеко друг от друга. И я боюсь узнать, что ты ко мне чувствуешь. Все, что у меня есть, я опускаю в твои ладони. Препятствие между нами непреодолимо. Все, что я хочу — это еще раз тебя увидеть. Но я не посмею об этом просить.       Она сидела, оглушенная, и пыталась продолжить, но не могла. Это снова произошло: та сила, та невидимая энергия, которая летала между ними и тянула их друг к другу. Она снова пришла, и тащила, влекла вперед, побуждала встать, подойти, опуститься на колени, и просто посмотреть вверх. Просто посмотреть и сказать.       — Ксюша…       Ее голос был испуганным — таким же, как тогда, в лагере, и дрожащим, и бесконечно любимым.       — Анастасия Павловна, — еле-еле, тяжело выдавливая слова, сказала Ксюша. — Я…       И в эту секунду дверь открылась. Зажегся свет. Его ледяные лучи проникли даже через закрытые глаза, заставляя зажмуриться еще сильнее.       — Ой, простите, — улыбнулась с порога Лена. — Я думала, ты домой ушла, а дверь забыла запереть.       Через мгновение Ксюша открыла глаза. Как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как Лена кивает Анастасии Павловне, и задает вопрос:       — Привет, Насть! А ты что тут делаешь? Stop. Forvard. Play.       — Ты знала, что Лена ревновала тебя ко мне? — спросила Ася и Ксения удивленно посмотрела на нее.       Конечно, она знала. Только слепой не заметил бы — особенно в тот вечер, когда они с Асей сидели в темноте ее кабинета, и вошла Лена, и практически сразу зашла за спину Ксении и положила руки на ее плечи. Ксения тогда сидела — ни живая, ни мертвая, и пошевелиться не могла.       — Да, — сказала Ксения вслух, сильнее заворачиваясь в простыню. — Она постоянно говорила, что это не так, но… Я знала, конечно.       Ася смотрела на нее — грустно и как будто настойчиво. Словно ждала еще каких-то слов. Странно было видеть царапины на ее щеке, и сжатые поверх ткани покрывала ладони. Она вдруг встала со стула и подошла к Ксении. Одной рукой придержала покрывало, а другую положила на ее макушку.       Положила — и погладила. Затем погладила щеку, подбородок. И надавила, побуждая поднять лицо вверх.       — Мне было очень трудно, Ксюшка, — сказала она замершей Ксении. — Ты хочешь спросить, нравилось ли мне, что ты спала с ней? Нет. Мне совсем это не нравилось.       Она улыбнулась жалко и растерянно, и опустилась вниз, на пол, прижимаясь щекой к Ксениному колену. Back. Play.       Ася ходила туда-сюда по темному коридору школы, и никак не могла заставить себя отправиться домой. Делала несколько шагов к Ксюшиному кабинету, из-под двери которого выбивался свет, останавливалась, и шла обратно. Потом снова разворачивалась и шла к кабинету, и снова возвращалась назад.       — Сотникова, ну что ты как ребенок, в самом деле? — думала она. — Просто зайди и поздоровайся. Выпей с ней чаю, раз уж тебе так хочется, и иди домой.       Но почему-то «просто» не получалось. Ася уже не раз ловила себя на мысли, что завидует Лене: как это у нее получается? Легко и свободно общаться с Ксюшей, держать ее за руку, улыбаться ей. Сама Ася так не могла.       Весь август она ощущала это: сосущее чувство под ложечкой, словно незаконченная мысль, недоговоренная фраза. Понимала: что-то произошло в их отношениях с Ксюшей, и боялась этого до безумия.       Эта девочка… Почему она вдруг стала так много думать о ней? Нет, не то чтобы она занимала все ее мысли, но отчего-то появлялась в них все чаще и чаще. Приходилось признать: Ксюша нравится ей. Очень нравится. Она совсем не отказалась бы иметь такого друга. Но дружить с девочкой, которая так откровенно и сильно в тебя влюблена? Невозможно. Немыслимо.       А с другой стороны, влюблена ли она до сих пор? Ася сходила с ума от невозможности узнать точно. Ведь в школе все было очевидно, а теперь? Теперь она все дни проводит с Леной, а, возможно, и не только дни, но и ночи. Зная Ксюшу, едва ли она стала бы это делать, не испытывая никаких чувств. Значит что? Значит, теперь она влюблена не в Асю? Значит, теперь — Лена?       Ася вздохнула и сделала очередной круг по коридору. Стук ее каблуков гулко разлетался по пустому пространству. Она начала злиться.       — Сотникова, ну прекрати ты уже этот детский сад! Какая разница, в кого там Ксюша влюблена? Это тебя вообще никак не касается. Просто зайди и поздоровайся. И иди наконец домой.       Быстро, пока не успела испариться злая решимость, Ася преодолела несколько метров, остающихся до кабинета, и постучала в дверь. Заглянула.       Ксюша сидела, сгорбившись, за столом, и что-то писала, наморщив сосредоточенно лоб. В ответ на стук она подняла голову и зелень ее глаз блеснула — не то радостью, не то испугом.       — Привет, Ксюшка, — сказала Ася. И добавила вдруг абсолютно честно. — Я просто так зашла.       Она с радостью увидела, как Ксюша улыбается и кладет ручку на стол. Что ж, по крайней мере, ее не выгоняют. Уже хорошо. Вот только что делать дальше?       В кабинете было светло. Даже, пожалуй, слишком светло — ярко горела люстра на потолке, и настенные бра добавляли света. Интересно, сколько денег потратила Ксюша, чтобы сделать эту комнату пригодной к существованию? На Асиной памяти здесь были старые отваливающиеся обои и крашеный голубой краской потолок. А теперь — сплошная белизна и беж, затейливые узоры на потолке, смешные шкафчики с окантовкой. И стол — большой письменный стол, весь заваленный бумагами, блокнотами, какими-то схемами и графиками. А за столом — Ксюша. Темные волосы собраны на затылке в хвост, но несколько прядей вырвалось из-под резинки, и спадают на уши. Зеленые глаза — господи, какие глаза! — смотрят ласково и насмешливо.       Острый подбородок, упирающийся в высокий ворот белого свитера. Длинные тонкие пальцы, ухоженные, но без колец, с коротко остриженными ногтями.       «Да садись же ты уже!» Ася вздрогнула и быстро села на стул с другой стороны стола. Коленям места уже не хватило, и пришлось сидеть вполоборота. Ей вдруг стало очень весело.       «Старая дура. Поговори с девочкой. Ты же так этого хотела».       — Мы так давно с тобой не разговаривали, — сказала Ася, улыбаясь. — Я соскучилась.       Ксюша закусила губу. Интересно, это от того, что ей неприятно? Или почему?       «Давай, спроси у нее что-нибудь».       — Ты… Будешь петь на празднике?       «Отличный вопрос, Сотникова. Пять баллов. Ты не просто старая дура. Ты дважды старая дура».       — Не знаю, — удивленно ответила Ксюша. — Наверное, нет.       — Почему? Ты хорошо поешь, и песни у тебя красивые.       «Господи, Настя, ты явилась к ней в кабинет, чтобы сообщить, что она хорошо поет? Да ладно тебе! Очнись уже, господи».       — Анастасия Павловна, — начала Ксюша, и Ася сжалась, готовясь к тому, что ее сейчас выставят за дверь вместе с ее дурацкими вопросами. Но Ксюша сказала другое. — Я свои песни почти не пою, потому что у меня их всего две штуки. Чаще пою чужое.       — А мне споешь?       Это вырвалось само собой, и Ася испугалась того, что сказала. Ксюша, впрочем, испугалась тоже. Даже назад на стуле отпрянула. Ну и черт с ней! Раз уж зашел так разговор, то что же теперь делать?       — В смысле? — пробормотала Ксюша. — Сейчас?       Очень хотелось сказать: «нет». Не сейчас, а когда-нибудь потом, и вообще, мне уже пора, я просто так заходила, а дома куча дел, и завтра на работу рано вставать, и…       И Ася просто кивнула. Черт бы побрал все на свете, имеет она право хотя бы на полчаса просто делать то, что хочет?       Ксюша пожала плечами, и потянулась за стоящей в углу кабинета гитарой. Ася, затаив дыхание, наблюдала, как она устраивает гитару на бедре, как аккуратно и нежно проводит пальцами по струнам. Как кончики пальцев цепляют одну из струн, отпускают и цепляют снова. Это было… завораживающе.       Очень красиво. И очень нежно.       — Что вам спеть? — услышала Ася и увидела, как правая Ксюшина рука обнимает изгиб гитары и легонько его поглаживает.       — Что хочешь, — ответила она. — Спой то, что ты любишь.       Пальцы снова прошлись по струнам и Ася могла бы поклясться, что услышала их вздох!       — Погасите, пожалуйста, свет, — попросила Ксюша. — Эту песню поют только в темноте.       Ася послушно встала и нажала на выключатель. Кабинет погрузился в мрак, разбавляемый белесыми проблесками за окном. Было так странно сидеть в темноте, в теплой комнате, ощущая, что за окном — зима, снежные сугробы, и, наверное, ветрено. И тихо. Такая тишина, что в ушах что-то позвякивает — может быть, отдаленно доносящиеся звуки падающих за окном снежинок.       Ксюшу почти не было видно в темноте — и Ася вся превратилась в слух. Но уже после первых звуков мелодии, ей показалось, что глаза вполне различают скольжение пальцев по струнам, и движения ладони, то и дело обхватывающей гриф.       А потом к мелодии добавился голос. И звуки его и музыки слились в единое целое, толчками проникая прямиком в горло и растекаясь в груди. Ася как будто пила эти звуки, впитывала их в себя, наслаждалась ими.       Ты и я блуждаем в темноте.       Наши тела так близко, но души так далеко.       Спрятанные улыбки, нераскрытые секреты.       Мне так нужно знать, что ты сейчас чувствуешь…       Она закрыла глаза, но музыка никуда не исчезла. Теперь она обволакивала тело, сжимала плечи, гладила спину. На мгновение затихла, и снова ворвалась внутрь.       Я отдаю тебе всю себя.       Я отдаю тебе все свои мечты.       Я положу это в твои руки.       Если бы ты могла раскрыться передо мной…       Неужели мы никогда не преодолеем это?       И как будто волнами. Вверх — вниз. Вниз — вверх. Словно что-то поднимается, зреет, и обрушивается сверху, сбивая с ног и дыхания. Словно все никогда уже не будет как раньше. Как откровение. Как какая-то новая, еще не придуманная, вера.       Потому что все, чего я хочу — это всего лишь раз увидеть тебя на свету.       Но ты прячешься в цвете ночи.       Музыка оборвалась и Асю словно выбросило на берег. Обессиленную, распластанную, задыхающуюся.       — О чем эта песня? — спросила она, не заботясь о том, КАК это прозвучит. Услышать ответ в эту секунду было самым важным в ее жизни.       И Ксюша ответила.       — Мы двигаемся в темноте. Мы слишком далеко друг от друга. И я боюсь узнать, что ты ко мне чувствуешь. Все, что у меня есть, я опускаю в твои ладони. Препятствие между нами непреодолимо. Все, что я хочу — это еще раз тебя увидеть. Но я не посмею об этом просить.       «Нет», — хотелось крикнуть ей. В песне было совсем не так! Там было много боли, но и надежда была тоже! Надежды на то, что однажды мы сумеем выйти из-под покрова тьмы, и увидеть друг друга. Может быть не сейчас, может быть, даже в следующей жизни, или в прошлой, или просто в другой, но там была, была надежда!       Асе так сильно хотелось сказать это. Так сильно, что она вся подалась вперед, и губы разомкнула, но почему-то не могла выдавить из себя ни звука. Она знала, что Ксюша смотрит на нее сейчас, и знала, что ее сердце колотится так же быстро, как ее собственное.       — Ксюша…       — Анастасия Павловна…       И в это мгновение. В это маленькое, очень маленькое мгновение Ася поняла. Она не смогла бы объяснить себе, как. Этому вообще не было никакого разумного объяснения. Но она поняла: Ксюшу она потеряла. Она ее больше не любит.       И в следующую секунду пришла Лена. Включила свет, прогнала мрак и темень, но Ася хорошо знала: это был не тот свет, которого так хотелось в песне. Тоже свет, да, но чей-то чужой… Не ее, не Асин.       — Насть, а что ты здесь делаешь? — спросила Лена, заходя за Ксюшину спину и опуская руки ей на плечи. — Да еще и в темноте сидите?       Очень сложно было оторваться взглядом от этих сжимающих плечи ладоней. От выражения Ксюшиного лица, которое вдруг стало почти счастливым. От той близости, что скользила между ними и очень чувствовалась даже со стороны.       «Это было твое. А теперь — нет».       Она молча встала, и вышла из кабинета. Шла по темному коридору, плотно сжав губы, и чеканя шаг.       «Все правильно. Все верно. Так и должно быть. И это случилось бы рано или поздно, так или иначе».       Забрала в своем кабинете пальто, намотала на шею шарф, вышла на улицу,       «Все правильно и верно. Только, черт возьми, почему тогда так больно?»