PLAY

Forward. Play.       Как-то так вышло, что дни, ранее заполненные делами и событиями, стали вдруг пустыми, и в то же время наполненными чем-то совершенно новым. Они просыпались утром одновременно, и долго смотрели друг на друга, лежа на боку и улыбаясь. Молчали, но в перекрестье их взглядов было больше слов, чем в любых — самых насыщенных — фразах.       Потом Ася помогала Ксюше добраться на костылях до ванной — несмотря на свою обычную браваду, Ксюша так и не научилась толком пользоваться костылями, они то и дело норовили разъехаться или и вовсе остаться позади, лишая опоры.       После ванны завтракали, Ася пила кофе, а Ксюша — свой травяной чай. Иногда, примерно три раза в неделю, Ксюша после этого уезжала в офис, но уже через несколько часов возвращалась обратно — улыбающаяся и спокойная. На вопросы «как там дела» только головой мотала, и тут же предлагала почитать книгу, или посмотреть фильм, или просто посидеть у окна, считая проплывающие на синем небе облака.       Как-то раз в гости заехали Ира и Неля. Привезли с собой Славика, который немедленно забрался Асе на колени и принялся рассказывать ей свои немудреные новости. Общаясь с малышом, Ася то и дело смотрела на Ксюшу и удивлялась: куда только делось ее спокойствие и нежность? С Ирой и Нелей она в одну секунду снова стала ледяной, немного напыщенной и посматривающей на все исподлобья.       Ира сегодня решила удариться в воспоминания. То и дело срываясь на хохот, она в сотый раз рассказывала, как познакомилась с Нелей, как отвергала ее ухаживания и как та высиживала у ее подъезда целые ночи, а то и дни прихватывала.       — Помнишь, как ты оставила мне письмо? — сказала вдруг Ксюша, обрывая Иру на полуслове, и Ася удивилась, каким холодным и отстраненным было ее лицо.       — Нет, не помню, — в голосе Иры прозвучало предупреждение.       А Ксюша кивнула, словно получив исчерпывающий ответ на все важные вопросы, и сказала:       — Я так и не попросила у тебя тогда прощения.       В одну секунду Ира вскочила с места, схватила Ксюшу за руку и вытолкала ее из комнаты. Ася посмотрела на Нелю.       — Про что они?       Неля улыбнулась.       — Похоже, что Ксюха решила отдать старый должок, — сказала она, и Ася ничего не поняла. А Неля объяснять не стала. Только добавила:       — Ты узнаешь об этом только если Ксюха сама расскажет. Мы дали слово, что не скажем.       Их не было очень долго — Ася успела накормить гостей обедом, сыграть со Славиком в домино и посмотреть серию «Смешариков», а Ксюша и Ира все сидели в спальне, плотно прикрыв за собой дверь. Из спальни не доносилось никаких звуков.       — По крайней мере, они хоть не убивают друг друга, — рассудила Ася, пытаясь перестать беспокоиться.       Позже, когда Ира и Ксюша наконец вернулись, и Ира — заплаканная, раскрасневшаяся, немедленно засобиралась домой, Ася решила подождать с расспросами. И только проводив гостей, прижала Ксюшу к стене прихожей и спросила:       — Что это было, Ксюшка?       Ксюша — куда только делась холодность! — улыбнулась ей тепло и ласково и ответила почти как Неля:       — Раздача старых долгов. Back. Play.       Она нашла Анастасию Павловну на вокзале — та сидела на пластиковом сиденье, прижимая к груди черную сумку, и смотрела перед собой пустыми глазами.       — Поехали, — велела, едва поздоровавшись, и потащила за собой в машину.       Вела автомобиль молча и по правилам, несмотря на то, что в столь поздний час машин на дороге практически не было.       У задней части дома, припарковавшись, долго сидела, глядя на впившиеся в оплетку руля пальцы. Боялась спрашивать. Знала: этот приезд, этот ночной звонок, эти пустые глаза — все это предвестник чего-то нового, чего-то страшного, того, к чему она совершенно не была готова.       — Идемте, — сказала она, наконец, решившись, и распахнула дверь.       Поднимаясь по ступенькам подъезда, поддерживала Анастасию Павловну под локоть, и старательно отмеряла ногами шаги. Что скажет ей Ирка? А что она скажет ей?       Но Ира ничего не сказала. Стоило Ксюхе войти в квартиру, сразу стало все понятно. Ксюха вздохнула и — усталая, прислонилась плечом к опустевшему шкафу.       — Проходите, — тихо сказала она Анастасии Павловне. — Ванная вон там. Я пока сварю кофе.       На кухне все было перевернуто вверх дном: видимо, Ира собиралась в спешке, а то и просто раскидала вещи в порыве злости или отчаяния. На столе Ксюха нашла записку. Простой листок в линейку из детской ученической тетради.       Я сама во всем виновата. Так что не вини себя, и не пытайся что-то исправить. Моя беда в том, что я слишком сильно люблю тебя. Твоя беда в том, что ты слишком сильно любишь ее. Но слишком сильная любовь не способна принести счастья, и сегодня я хорошо это поняла.       Я рада, что это не успело зайти слишком далеко, что Славка еще ничего не понимает и не успел к тебе привязаться. Прошу тебя только: исчезни навсегда из моей жизни, не появляйся больше рядом, пока я сама тебя не позову.       Помнишь, ты говорила, что хочешь однажды пройти мимо своей учительницы и не узнать ее? И что тогда для тебя это будет значить, что все закончилось. Теперь этого хочу и я. Пройти однажды мимо тебя, и чтобы внутри ничего не колыхнулось.       Каждый получает по заслугам, Ксюха. Я сделала это с Колей, а ты снова сделала это со мной.       Увидимся. Но теперь — тогда, когда я буду к этому готова.       Ира.       Ксюха сжала руку в кулак, комкая листок. Смахнула слезы с ресниц. И выбросила комок бумаги в мусорное ведро.       Через час позвонил Мишка и сказал, что Коля повесился. Похороны во вторник. Back. Play.       В мае Лена вышла замуж. Ася искренне радовалась за нее и за Вадика — они были такой красивой парой, выглядели такими счастливыми, но к этой радости примешивалась собственная грусть: отношения с Денисом окончательно зашли в тупик, и всем было ясно: еще немного протянуть — и будет развод.       — Ты пойдешь со мной на выпускной вечер? — спросила она его в июне, даже не надеясь услышать утвердительный ответ.       — Чтобы полюбоваться на тех, кто тебе важнее мужа? — ехидно поинтересовался Денис, не отрываясь от экрана телевизора. — Уволь пожалуйста.       Они всегда так разговаривали: вежливо, корректно, не позволяли себе орать друг на друга и устраивать скандалов, но Асе порой казалось: лучше бы закричать, побить тарелки, высказать все накопившееся внутри за эти годы — глядишь, легче стало бы дышать и легче быть рядом.       — День, они мои ученики, и глупо ревновать к ним, — сделала она еще одну попытку.       Муж молча встал с дивана, выключил телевизор, и скрылся в другой комнате.       На выпускной Ася отправилась одна. Заставила себя надеть новое платье, накраситься, сделать прическу. Все-таки первый ее выпуск, у детей праздник, а значит и у нее должно быть хорошее настроение — несмотря ни на что.       Она заставила себя думать о хорошем, и на пороге школы обнаружила, что настроение и правда улучшилось. Тем более что на школьном крыльце к ней бросились парадно одетые, улыбающиеся ученики. Кто с цветами, кто с благодарностью, а кто и просто чтобы постоять рядом.       Только Ковальской не было видно за этими летящими светлыми платьями и старательно завязанными под воротом сорочек галстуками.       — Миша, — Ася поймала за полу пиджака одного из учеников. — А где Ксюша?       — Скоро придет, — он вырвался, шепнул несколько слов группе учеников, и скрылся в школе.       Ася, едва удерживая на руках букеты, вошла в школу и, кивая по дороге знакомым и коллегам, прошла в актовый зал. Там — в первом ряду — обнаружилась довольная и безумно красивая Лена.       — Насть! — крикнула она. — Иди сюда, я нам место заняла.       Ася с удовольствием скинула на стул всю груду цветов и расцеловалась с подругой.       — Все готово? — спросила, улыбаясь.       — Понятия не имею, — отмахнулась Лена, — с ребятами последние дни новая затейница занималась, так что мне все равно. Буду наслаждаться тем, что я здесь гость и ни за что не отвечаю.       Зал постепенно наполнялся родителями и учениками — по традиции, на торжественную часть выпускного вечера приходили все желающие. Кругом стоял гул, множество нарядов сливались в глазах, и Ася никак не могла найти взглядом Ксюшу.       Она хотела… Нет, не поговорить — ведь время для разговоров прошло, сегодня они видятся последний раз, после этого Ксюша упорхнет в новую, взрослую жизнь, и едва ли когда-нибудь приедет в родную школу. Извиниться? Тоже нет — ведь это глупо, и уже давно не нужно ни Ксюше, ни ей самой.       — Так чего же ты хочешь, Сотникова? — спросила сама себя Ася, когда Дарья — новая массовик-затейник — подала со сцены сигнал и все принялись рассаживаться по стульям. И сама себе ответила. — Наверное, попрощаться. Просто попрощаться.       Зазвенела музыка, погас свет, и на сцену вышел директор. Он сказал речь — Ася не слушала, ведь эта речь была одинаковой и повторялась из года в год с небольшими изменениями. Она смотрела на тяжелые портьеры занавеса за сценой, где — судя по колыханию ткани — готовились к своему выпускному вальсу выпускники.       — Будь я посмелее, я могла бы сказать ей, как сильно она изменилась, — подумала Ася. — И дело не в послушании, ведь я хорошо видела, чего стоит для нее это послушание последние месяцы. Просто она достойно прошла через всю нашу педагогическую костность и зашоренность, и умудрилась стать прекрасной молодой девушкой. Сохранив в себе то, что было для нее важно.       Она улыбнулась казенности собственных мыслей. Да брось, Сотникова, разве это ты сказала бы ей? Ты бы сказала, что будешь скучать. Да-да, скучать, потому что — признай! — эти дурацкие месяцы твои уроки стали на удивление скучными и нудными. Она перестала привносить в них нечто новое, какой-то совершенно другой, не академический, взгляд, и ты перестала получать от уроков удовольствие.       Признай, что несмотря ни на что, все это время ты восхищалась этой девочкой — способной в одиночку противостоять всем вашим запакованным в педагогическую грамотность лицам, всей вашей насквозь изжившей себя системе, всей косности и глупости некоторых ваших постулатов.       Признай, что ее чувства к тебе были незамутненным ручейком радости, в который так приятно в оглушающую жару опустить руки. Не вспоминай плохое, не вспоминай, сколько крови она тебе выпила, просто признай, что она была, и что ты ее запомнишь.       Ася кивнула сама себе, ответила улыбкой на удивленный Ленин взгляд, и посмотрела на сцену, где потихоньку раздвигался в стороны занавес, и звучала уже мелодия вальса.       Совсем другого вальса.       Весна сорок пятого года,       Как ждал тебя синий Дунай.       Народам Европы свободу       Принес жаркий солнечный май.       На площади Вены спасенной       Собрался народ стар и млад       На старой, израненной в битвах гармони       Вальс русский играл наш солдат.       Она почувствовала как замерли все присутствующие в зале. Ребята в военной форме плавно вели в вальсе красивых, одетых в разлетающиеся платья, девчонок, а женский голос под неотразимую в своей четкости мелодию выводил слова.       — Ты знала? — глазами спросила Ася, поворачиваясь к Лене. Та кивнула, и Ася снова принялась взглядом искать Ксюшу. И нашла.       Ксюша стояла с краю сцены, с микрофоном в руках, и это ее голос выводил эти прекрасные, волшебные, тщательно выверенные звуки.       Помнит Вена, помнят Альпы, и Дунай       Тот цветущий и поющий яркий май.       Вихри венцев в русском вальсе сквозь года       Помнит сердце, не забудет никогда.       Военная форма удивительно шла ей: гимнастерка сидела словно влитая, бриджи обтягивали икры и прятались в черных сапогах. Пилотка со звездочкой съехала немного на бок, придавая Ксюшиному лицу несколько шкодный и залихватский вид.       Она пела, разводя рукой в такт музыки, постукивала по сцене носком сапога, и — казалось — еще секунда, и она сольется с кружащимися в вальсе одноклассниками, станет их частью, и полетит вместе с ними.       С последними аккордами песни школьники плавно подошли к сцене, и остановились так — руки девушек на ладонях юношей, счастливые молодые лица, полные радости и удовлетворения.       Зал взорвался аплодисментами. Ксюша насмешливо поклонилась и скрылась в глубине сцены.       Торжественная часть вскоре закончилась. Школьники смешались с родителями и друзьями — в зале возникла сутолока, в которой Ася вдруг потеряла Лену. К ней то и дело кто-то подходил, и она улыбалась, благодарила, отвечала на вопросы и желала удачи, а глазами по-прежнему высматривала Ксюшу.       Наконец увидела: Ксюша стремительно шла к выходу из зала, раздвигая плечами толпу. Ася вытащила из своих букетов первый попавшийся цветок и пошла следом.       Столкнулись в коридоре: Ксюша только что стащила через голову гимнастерку и стояла в белой нижней рубашке. Волосы ее слегка растрепались, а рубашка была мокрой от пота.       — Ксюшка, — сказала Ася, останавливаясь и неловко отдавая Ксюше свой цветок. — Здравствуй.       — Здравствуйте, Анастасия Павловна.       Зеленые глаза смотрели настороженно и с опаской, а у Аси вдруг пропали все слова. Да и что сказать?       — Я… Поздравляю тебя с выпуском, — глупо проговорила она, и настороженности во взгляде стало еще больше. — Ты хорошо поработала этот год, и очень изменилась. И я… горжусь тобой, Ксюшка.       Она качнулась, чтобы поцеловать Ксюшу в щеку, но тут же отпрянула, словно обжегшись.       — Спасибо, — без улыбки кивнула Ксюша и закинув на плечо гимнастерку, пошла прочь по коридору.       Ася молча смотрела ей вслед. Forward. Play.       Ксюха припарковалась возле кладбища в Кузьминках и долго сидела в машине, выкуривая одну сигарету за другой. Достала телефон, набрала номер.       «Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети».       Он, наверное, сменил номер. Или просто выбросил телефон куда-нибудь в море. Или добавил ее в черный список. Или что-нибудь еще.       — Почему тебя нет, когда ты так мне нужен? — спросила Ксюха у зеркала заднего вида. И сама же ответила. — Ты знаешь, почему.       Прав был Джон. Сто, тысячу раз прав — как и всегда, впрочем. Она не должна была возвращаться в Москву. А если уж вернулась — то не должна была возвращаться к Ирке. Нет, не возвращаться — будем уж честными до конца. Не возвращаться, а вырывать ее снова из нормальной привычной жизни, обещать жизнь другую, и снова — который раз — не выполнить обещания.       — Очень трудно… — начала Ксюха вслух и вдруг сбилась. Затянулась горьким дымом. — Очень трудно знать, что ты — дерьмо. А еще труднее знать, что если бы это снова произошло — ты поступила бы так же.       Дерьмо дерьмом, но трусом Ксюха Ковальская не была никогда. Поэтому она затушила сигарету, вылезла из машины, плотнее запахнулась в осеннюю куртку, и пошла вперед по узкой мощеной дорожке.       — Он был твоим другом, — билась в висках назойливая мысль. — И именно ты виновата в его смерти.       Вокруг гроба стояло всего несколько человек. Ксюха, прищурившись, разглядела Иру: та была совершенно белая, будто мелом лицо измазано. Вот только на меле остались бы дорожки от слез, а на Ирином лице их как будто и не было.       Что-то сжалось в Ксюхином животе, когда она поймала Ирин взгляд. И сжалось еще сильнее, когда она подошла к гробу. Никола был каким-то очень маленьким в этой деревянной коробке. Он словно съежился, усох. Глаза были закрыты, шея стыдливо прикрыта платком, а на лбу — белая ленточка с какими-то символами.       Ксюха смотрела на него и думала, что должна сейчас вспомнить что-то из их детства, из их дружбы. Что должна, наверное, попросить прощения. Что должна что-то еще… А в голову почему-то ничего не шло. Только горло сдавливало, а больше — ничего, совсем ничего.       Она повернулась к Ирке, но Ирка ее не видела. Она, замерев, смотрела, как гроб накрывают крышкой, как вколачивают в нее гвозди, как опускают в землю то, что еще недавно было ее мужем.       Ксюха сделала шаг и положила руку на Ирино плечо.       — Мне жаль, — сказала она еле слышно. — Ирка, мне так жаль.       Ира кивнула, отшатнулась в сторону, и в следующую секунду Ксюху кто-то сбил с ног.       Она лежала на спине прямо на холодной мокрой земле, и с удивлением ощущала, как взрывается болью лицо, и как на места ударов падает мелкий осенний дождь.       Мишку кто-то оттащил. Он кричал что-то яростное, рвался к Ксюхе, а она лежала на земле и смотрела в небо.       Провела ладонью по губам, поднялась на ноги, кивнула Ирке и пошла прочь. Forward. Play.       Она так и не рассказала Асе, за что просила прощения. Да Ася больше и не спрашивала — ушла на кухню, принялась мыть посуду, напевала там что-то тихонько — Ксения никак не могла разобрать, что именно.       Столько лет прошло, а оказалось, она так хорошо помнит все это — и похороны, и Мишкины кулаки, и Иркин остановившийся взгляд. Помнит, как уходила с кладбища — пустая, будто взяли ее за пятки и вытрясли все, что было доброго и ценного. Ехала на машине куда-то, размазывая грязь по щекам, и все никак не могла остановиться.       А потом приехала домой. И Ася вытирала ее лицо, и смазывала раны зеленкой, и причитала что-то, и, кажется, плакала…       — Аська, — улыбнувшись, сказала вслух Ксения. — Тогда она еще была Анастасией Павловной. И еще долго ею оставалась. Back. Play.       Она вытащила письмо из ящика вместе с газетами и не сразу поняла, от кого оно. Адрес на конверте был написан взрослым устоявшимся почерком, а вот обратного адреса не было, и фамилию отправителя разобрать не удалось.       Дома письмо вместе с газетами отправилось на журнальный столик, а Ася ушла на кухню и принялась готовить ужин. Там ее и нашел Денис.       — Это что за чертовщина? — спросил он, стоя в дверном проеме — огромный, небритый, и, кажется, очень злой.       Ася испуганно посмотрела на его руки. Письмо. Распечатал, и, видимо, прочитал.       — Не знаю, я еще не смотрела. От кого это?       Он улыбнулся — о, как хорошо она знала цену этой улыбке! — подошел вальяжно, неторопливо. Размахнулся и ударил ее по лицу.       — Оно от этой сучки. Оказывается, у вас все не просто так. Она-то, оказывается, еще и извращенка.       Ася смотрела на него во все глаза. Ладони прижала к щекам, сердце колотится. От Ксюши? О, Господи…       — Вы для меня — это больше чем жизнь, — ехидно прочитал Денис, и Ася вдруг рванулась к нему в жалкой попытке отобрать письмо. Ей на секунду представилось, что в его руках — не листок бумаги, а душа, маленькая чистая душа этой девочки, и именно над ней он сейчас насмехается.       Денис одним движением отбросил ее назад к плите и продолжил читать.       — Прошу вас, умоляю вас только об одном — будьте счастливы.       Он засмеялся, глядя на растрепанную, тяжело дышащую Асю.       — Что за детский сад? Плоховато ты учила в школе эту сучку, раз она так банально выражает свои мысли.       Его глаза забегали по строчкам, а потом взгляд вернулся к Асе.       — Вот, значит, как. Найдите человека, с которым вы будете счастливы, да? Жаловалась ей на меня? Жаловалась?       Он одним движением скомкал письмо в кулаке и подступился к Асе ближе. Замахнулся, но неизвестно откуда появившийся Кирилл вдруг схватил его сзади за руку и вывернул назад. Денис закричал и Ася закричала тоже.       Она даже не пыталась их разнимать: видела — бесполезно. Денис был гораздо больше, но Кирилл — сильный, юркий, неизменно уходил из-под его удара и бил сам. Он ничего не говорил, ничего не объяснял — раз за разом выныривал из-под тяжелой руки и наносил новые и новые удары.       Когда лицо Дениса окончательно перестало быть похоже на человеческое, Кирилл пинком отшвырнул отчима в коридор и захлопнул дверь на кухню.       Из-за двери Ася слышала короткие ругательства, звуки падающих тяжелых предметов, потом — длинные звонки в дверь, оборвавшиеся на полузвуке. А потом стало тихо.       Она сделала шаг и подобрала письмо. Разгладила бумагу, спрятала в карман халата. И вышла из кухни.       По всему коридору были разбросаны вещи. Рубашка свисала с тумбочки, на полу валялась связка галстуков и раскуроченная электрическая бритва.       Из стены — там, где раньше был электрический звонок — свисала связка проводов. Кирилл стоял у входной двери и мрачно потирал разбитые костяшки пальцев.       — Дай, — сказал он Асе, едва она подошла поближе.       — Нет.       Он смотрел на нее сверху вниз — такой высокий, такой злой, такой чужой и незнакомый ее сын.       — Это от нее, да? — полу-утвердительно спросил он.       — Да.       Он кивнул, пристально глядя на мать и вдруг сказал:       — Еще раз увижу этого козла в нашем доме — и я тебе больше не сын. Поняла?       Ася кивнула. Кирилл еще секунду посмотрел на нее, и скрылся в своей комнате.       Поздно ночью, закончив собирать разбросанные вещи и замывать кровь в кухне, Ася добралась до спальни, присела на пол, упираясь спиной в кровать, и наконец прочитала письмо.       Все это время она не плакала — в груди будто ледяной ком застыл, но при первой же строчке, попавшейся на глаза, не смогла сдержать слез.       — Ксюшка моя… — прошептала она сквозь слезы, и испугалась собственных слов.       На фоне кошмара, в который превратилась ее жизнь, слова этой девочки были будто ярким лучом света, пронизывающем бесконечную тьму. Она читала снова и снова строчки, написанные торопливой рукой, и плакала — может быть, оттого, что жизнь сложилась так по-дурацки и глупо, может быть, оттого, что впереди не было ничего хорошего. А, может, просто от того, что та, которая так искренне и честно написала для нее эти слова, была уже далеко, и — Ася знала — никогда не вернется назад.       Сколько книг и песен сложено о любви. Сколько строк выстрадано и вылито на бумагу. Но ни одна из этих строчек никогда не рассказывала о любви юной прекрасной девочки к взрослой и забитой проблемами взрослой жизни женщине.       На практически каждом педагогическом семинаре эта тема — влюбленности ученика в педагога — поднималась на секунду, только для того, чтобы сказать уверенно «Не нужно это поддерживать, и это пройдет само собой».       Пройдет… Ася улыбнулась сквозь слезы, снова и снова перечитывая письмо. Ксюше было одиннадцать или двенадцать, когда они познакомились. Теперь ей двадцать пять, и она — молодая прекрасная женщина. Тринадцать лет прошло. А она пишет все то же, что писала тогда, в школе, за что не раз была высмеяна и отругана на педсовете. Пусть другими словами — более взрослыми, но она пишет все то же, и то же.       Асины пальцы сами собой принялись гладить бумагу — осторожно, ласково, будто не листок был под ними, а Ксюшина щека.       Столько лет, а ничего не изменилось. По-прежнему, как и всегда, эта девочка думает сначала о ней, об Асе, а уж потом о себе.       Ей вспомнилось, как еще недавно — меньше двух месяцев назад — она накинулась на Дениса. Не думая о том, что он больше, сильнее, мужчина в конце концов. Ей — Ася хорошо понимала — было все равно. Смелая. Храбрая. Уверенная в том, что делает и кого хочет защитить.       Господи…       Ася испугалась пришедшей вдруг в голову мысли. Ей подумалось: а что, если… Что, если бы это был мужчина? Молодой — да, но мужчина? Еще сильнее ее напугал ответ. Если бы это был мужчина, она бы схватила его за руку, обняла бы руками и ногами, и никогда, никуда не отпустила бы.       Письмо — разглаженное так, что на нем и следов помятости почти не осталось, отправилось в ящик прикроватной тумбочки, а Ася выключила свет, заперла на задвижку дверь, легла на кровать и вставила диск в проигрыватель.       Она лежала с закрытыми глазами, пока звучала музыка, и ждала.       «Если случится, что вы вспомните обо мне, и вам будет грустно, помните: самая лучшая песня у GUNS’N’ROSES — это Don’t cry».       Гитарные струны поддались ласковым пальцам, вступили ударные, и принялись отбивать в сердце какой-то четкий, теплый, спокойный ритм.       Поговори со мною нежно.       В твоих глазах я вижу нечто новое.       Не опускай печально голову,       И, пожалуйста, не плачь.       Я знаю, что ты чувствуешь.       Я уже была на твоем месте.       Ты меняешься.       И ты это знаешь.       Она как будто говорила с ней. Как будто появилась здесь, в комнате, со своей гитарой, со своим тихим нежным голосом. Села на подоконник, и ласково зашептала:       Не плачь сегодня.       Я все еще люблю тебя, детка.       Не плачь сегодня.       Не плачь, потому что ты знаешь: все это было, было. А значит, не все потеряно, и значит, ты еще встретишь это чувство, и эта болючая сладость затопит целиком твое сердце.       Не плачь сегодня.       Над тобою целое небо, детка.       Не плачь сегодня.       Не плачь, потому что раз тебя можно так любить, то ты — это важно, это очень, очень важно. Не плачь, потому что как бы там ни было дальше, это было с тобой. Было секундное — пусть секундное! — прикосновение одного сердца к другому, открытому, распахнутому для тебя. И это было, было…       И пожалуйста, помни, что я никогда не лгала.       И пожалуйста, помни…       Что я чувствую сейчас, милая.       Ты должна сделать все по-своему.       И у тебя все будет в порядке, сладкая.       Завтра будет легче.       И утро уже приходит рассветом, детка.       Это успокаивающее, мягкое «детка» — словно материнская ладонь, опустившаяся на щеку. Словно крепкая рука друга, взъерошившая волосы. Словно самый страстный шепот любовника, в секунду вытаскивающий из дремотной неги.       Не плачь сегодня.       Я все еще люблю тебя, детка.       Не плачь сегодня.       Не плачь сегодня.       Может быть, в следующей жизни, детка.       Не плачь сегодня.       Не плачь. Forward       Осенью она попросила у Лены Ксюшин телефон. Долго смущалась, репетировала, а в конечном итоге просто поймала ее в столовой на перемене и сказала, глядя в пол: «Лен, дай мне номер Ковальской, пожалуйста».       Она оказалась совсем не готова к тому, что Лена ответит:       — Ты шутишь? Думаешь, после всего, что произошло, она оставила мне свой номер?       Ася удивленно посмотрела на нее. Она была уверена, что они продолжают общаться. Что их отношения развиваются. И не ожидала, что настолько обрадуется, узнав, что это не так.       — Вы не… созваниваетесь? Ничего такого?       Лена засмеялась, но — боже мой — сколько грусти было в этом смехе!       — Я отправила ей десяток электронных писем, но, зная Ксюшу, она их удалила, не читая. Так что — нет, мы не созваниваемся. Насть… — Она посмотрела пристально и взяла Асю за локоть. — А зачем тебе ее номер?       Заготовленный заранее ответ немедленно вылетел из головы, и Ася замялась.       — Нужен, — пробормотала она, и попыталась удрать, но Лена крепко держала ее руку.       — Зачем нужен?       Да вот если бы еще знать, зачем… Говоря откровенно, Асе просто мучительно хотелось снова услышать ее голос, вот и все. Она нафантазировала за лето триста сорок восемь вариантов легкого телефонного разговора, и безжалостно разгромила каждый из них.       Лгать себе было дальше невозможно, и Ася уже признала: да. Да, черт возьми, она и правда скучает по этой девочке. А разве нельзя просто скучать по хорошему человеку? Разве если скучаешь — это обязательно что-то значит? Это ведь может быть просто тоска по теплому голосу, по зеленым глазам, по…       — Насть, очнись, — Лена помахала рукой перед ее лицом. — Я спросила, зачем тебе нужен Ксюшкин номер?       — Затем, чтобы извиниться, — выпалила Ася, и выдернула руку. — Тебе бы тоже не мешало, честно говоря.       Лена только улыбнулась в ответ.       — Десяток писем, Насть. Я пыталась. Но ломиться в закрытую дверь глупо — только голову себе расшибешь.       Она внимательно посмотрела на Асю и сказала, будто приняв про себя какое-то решение:       — Я достану тебе номер, если он тебе так нужен.       И действительно достала.       Позвонить по этому номеру случилось очень скоро, и повод выдумывать не пришлось. Forward. Play.       Ася с Денисом ужинали. Молча — как и всегда, работали вилками и ножами, изредка поглядывая на экран телевизора.       — Когда твой сын осчастливит нас своим присутствием? — спросил Денис, когда тарелки опустели, а передача сменилась рекламной заставкой.       — Ты хорошо знаешь, что он не приедет, пока ты здесь, — с удивившей даже саму себя злостью ответила Ася.       Денис хмыкнул. На его лице все еще были видны следы от драки с Кириллом, хоть и уже не такие сильные как в первые дни.       — Нам нужно как-то помириться, — сказал он. — В семье должен был мир и покой.       — Конечно, — Ася кивнула и понесла посуду на кухню.       Стоя у раковины, она думала о том, как же так вышло, что она снова простила его? Она уже давно перестала понимать, было ли то, что она к нему чувствовала, любовью, или не было — само понятие «любовь» как-то не очень подходило к их странным, изматывающим отношениям.       Но и жизни без отношений Ася не могла себе представить. Как так? Возвращаться в пустую квартиру, где тебя никто не ждет? В одиночестве есть свой ужин перед телевизором, и в одиночестве ложиться спать?       Ее передернуло от одной мысли.       Так что пусть такой, пусть жестокий и слабый, но она к нему привыкла, да и не так уж плохо они жили, были и хорошие моменты, и хороших, пожалуй, бывало даже больше.       Она услышала, как в комнате звонит телефон. Улыбнулась: наверное, Кирилл. Вытерла руки, и пошла в комнату, не понимая, что отмеряет сейчас ногами последние шаги своей спокойной привычной жизни. Forward. Play.       Третьи сутки кошмара. Третьи сутки без сна и пищи, в которые уместилось так много всего, что, казалось, прошло не три дня, а как минимум три месяца.       Бесконечные звонки из Краснодара в Москву и обратно. Тщетные попытки разобраться, успокоиться, взять в себя в руки. А в висках — молотками: «сын в беде».       И вот — Курский вокзал. Темно на улице, и в зале ожидания многие прилегли на свои сумки и чемоданы. Только Ася сидит словно изваяние, и мучительно, тяжело, страшно думает.       Спасти сына. Спасти сына, потому что если не она — то больше никто. И он останется там один, ее маленький мальчик, выросший во взрослого парня, но такой же одинокий и беззащитный.       Сохранить достоинство. Не лезть снова в жизнь девочки, которая и так достаточно сделала для нее, которая и без того достаточно ее спасала и берегла.       Или одно, или другое.       И Ася достала телефон и набрала номер.